Как сделать из лего подставку для телефона видео

Как сделать из лего подставку для телефона видео

Как сделать из лего подставку для телефона видео

Как сделать из лего подставку для телефона видео

Как сделать из лего подставку для телефона видео

Фиона Нилл

Тайная жизнь непутевой мамочки

title: Купить книгу "Тайная жизнь непутевой мамочки": feed_id: 5296 pattern_id: 2266 book_author: Нилл Фиона book_name: Тайная жизнь непутевой мамочки

Посвящается Эду

Каждая женщина — наука, которую можно изучать всю жизнь, а потом обнаружить, что так ничего и не узнал о ней.

Джон Донн

Находясь в одной постели, можно видеть разные сны.

Китайская поговорка

Глава 1

Глухой муж и слепая жена — всегда счастливая пара

Вчера, ложась спать, я оставила свои контактные линзы в кофейной чашке. И что вы думаете, мой муж, в темноте не заметив, проглотил их ночью вместе с водой. Уже во второй раз в этом году!

— Говорю же тебе, они были в чашке! — возмущаюсь я.

— И ты хочешь, чтобы я помнил о всякой ерунде?! Имей в виду, на сей раз я не намерен вызывать у себя рвоту. Носи очки!

Том, взъерошенный, скрестив в защитной позе руки, сидит на кровати, на нем мятая полосатая пижама с оторванной верхней пуговицей. На мне — пижама в шотландскую клетку без пуговиц. Интересно, если вы оба начинаете спать в пижамах, не означает ли это начало или, наоборот, конец чего-то в ваших отношениях? Том тянется к прикроватному столику, чтобы сложить стопкой три книги, лежащие на нем, а чашку, в которой (увы!) были мои линзы, поставить рядом с книгами на точно таком же расстоянии, что и настольная лампа. Ему это удалось, и все предметы выстраиваются в ровную линию.

— Только я не понимаю, зачем ты кладешь их в кофейную чашку? Миллионы людей пользуются контактными линзами, но вряд ли кому-нибудь приходит в голову бросать нужные вещи где попало. Это своего рода вредительство, Люси! Точнее — риск! Ты же знаешь — ночью я захочу пить!

— А тебе не хочется иногда рискнуть? Немножко поиграть с судьбой, конечно, не причиняя вреда никому из тех, кого ты любишь? — цепляюсь к слову.

— Если бы подобные мысли отражали твои философские искания, а не количество выпитого спиртного с последующей амнезией, то я обеспокоился бы твоим умственным состоянием. И отнесся бы к случившемуся более сочувственно, если бы ты, в свою очередь, больше заботилась обо мне. Я говорю о медицинской помощи в экстренных случаях, — произносит он раздраженно.

— В прошлый раз она тебе не понадобилась, — бормочу я, быстро пресекая неминуемое сползание в ипохондрию.

Я не поддаюсь соблазну заметить ему, что в данный момент есть куда более насущные проблемы, включая необходимость вовремя привести детей в школу — сегодня, в первый день нового учебного года. И вдруг вспоминаю, как пару месяцев назад я уронила одну линзу на ковер. Я сползаю на пол и начинаю тщательно обследовать территорию со своей стороны. Без особого удивления под кроватью я обнаруживаю следующий набор: стекло, которое на прошлой неделе вынул из моих очков самый младший сынуля; недоеденное шоколадно-кремовое яйцо, пролежавшее здесь столько времени, что оно уже успело окаменеть; неоплаченную квитанцию за парковку — ее я поспешно запихиваю обратно под кровать.

— Ты должна соблюдать порядок, Люси, — говорит тем временем вышедший из себя супруг, не подозревающий о том, что я сейчас обнаружила буквально у него под носом. — Тогда жизнь станет намного проще. Кстати, почему ты не носишь свои старые очки? Ведь тебе не нужно больше ни на кого производить впечатление.

Он встает и идет в ванную, приступая к следующей части утреннего ритуала.

Лет десять назад, у истоков наших отношений, подобного рода высказывание было бы расценено как беспрецедентно возмутительное, за которым мог бы последовать полный разрыв. Даже пять лет назад, приблизительно на половине дистанции нашего семейного марафона, оно привело бы к серьезному разногласию. Сейчас же оно было не более чем примечанием к повествованию о супружеской жизни.

Поднимаясь по лестнице на верхний этаж, к детям, я размышляю о том, что взаимоотношения между супругами — это, в общем, резиновый жгут. Напряженность в нем вполне даже желательна, если вы хотите, чтобы его концы смыкались. Если же соединение слишком ослабло — все расползается. Есть браки, в которых супруги утверждают, что они никогда не ссорятся. Однако такие браки очень и очень часто распадаются, ибо превращаются в пустоту, где нет ничего, даже взаимных упреков. Если напряжение брачного жгута слишком большое — связь рвется. Но это вопрос равновесия. Проблема тут в том, что обычно ничто не предвещает близкой опасности и не сигнализирует: вот-вот баланс будет нарушен. На этой мысли я падаю.

Черт! Под моей ногой хрустнула модель «Лего», разлетевшись на мелкие части, вперемешку с игрушечными машинками. От фигурки какого-то воина отлетела рука. Лежа подбородком на верхней ступеньке, я замечаю блестящий крошечный меч — он застрял в завернувшемся крае ковра. Боевой доспех Джо из его «Звездных войн»! Он пропал месяца два назад при загадочных обстоятельствах — после того как рано утром наш непоседа, малыш Фред, провел тайную операцию в спальне брата.

Сколько часов я потратила на поиски этой штучки! Сколько слез было пролито из-за пропажи! На мгновение я прикрываю глаза и испытываю нечто близкое к чувству удовлетворения.

Но пора будить детей. Я останавливаюсь перед спальней Сэма и Джо и тихонько толкаю дверь. Сэм, старший, спит, занимая самую выгодную позицию, на верхней койке, Джо — на нижней. На полу я замечаю и третьего — Фреда. Чем не «клубный сандвич»? Не важно, сколько раз я возвращаю Фреда в его комнату ночью — он, как почтовый голубь, обладает врожденной способностью возвращаться, что приводит его либо в комнату братьев, либо на край нашей кровати, где мы частенько обнаруживаем его уже утром.

Я с умилением смотрю на своих спящих детей, и мои тревожные мысли уходят. Весь день сыновья мои носятся, бегают, и нет никакой возможности поймать мгновение, остановить его хоть на несколько секунд. Пока мальчишки спят, я разглядываю их: носы, щеки, царапины и веснушки. Я дотрагиваюсь до ладони Сэма, чтобы разбудить его, но вместо того, чтобы открыть глаза, он крепко сжимает мои пальцы. Я тотчас переношусь назад, к тому самому первому разу, когда он вот так же, совсем маленький, впервые схватил кулачком мой палец. Горячая волна материнской любви захлестывает меня, и я понимаю: ничто похожее больше не повторится.

Сэму почти девять. И вот уже почти два года, как я перестала брать его на руки. Он слишком вырос, чтобы сидеть у меня на коленях, и мне больше не разрешается целовать его на прощание у школы. Скоро он совсем отдалится от меня. Но все же тепло раннего детства останется в его душе, и из этого резервуара любви он сможет черпать в тревожные годы подросткового взрыва, когда увидит нас со всеми нашими недостатками. Сэм шевельнулся. Каким нескладным кажется его тело. Это из-за несоразмерно длинных конечностей — предвестников приближающейся юности. Судорожно вздохнув, я сознаю, что смотрю на остатки его детства. Уверена, что именно нежелание испытывать это горькое сожаление заставляет некоторых женщин рожать и рожать — тогда рядом всегда есть кто-то, готовый охотно принимать их любовь.

Первым пробуждается Джо, он спит чутко, как я.

— Кто поможет майору Тому? — спрашивает он, не открывая глаз, и у меня екает сердце.

Песни Дэвида Боуи, звучащие в нашем автомобиле по пути в Норфолк во время летних каникул, были огромным шагом вперед в мире, полном легкомысленных развлечений. Повествовательные качества текстов его песен развивают детское воображение, думали мы. И так оно и было. Но нам ни разу не удалось продвинуться дальше первого трека альбома «Чейнджес».

— Почему ракета бросила его? — спрашивает Джо, выглядывая из-под одеяла.

— Он отстыковался, — отвечаю я.

— А почему не было другого пилота, чтобы помочь ему? — не отстает сын.

— Он хотел остаться один! — Я глажу его по волосам. Пятилетний Джо очень похож на меня, у него такие же непослушные коричневые кудри и темно-зеленые глаза, характер же он унаследовал отцовский.

— Ракета оставила его одного?

— Да, но отчасти он сам хочет сбежать, — объясняю я.

Джо делает паузу.

— Мама, а тебе хочется когда-нибудь сбежать от нас? — очень серьезно спрашивает он.

— Временами, но только в соседнюю комнату, — смеюсь я. — Я не собираюсь выходить в открытый космос.

— А вот иногда, когда я с тобой разговариваю, ты меня не слышишь! Ты где тогда?

В этот момент сверху слезает сонный Сэм и начинает натягивать школьную форму. Я убеждаю Джо последовать его примеру. Фред, двух с половиной лет, останется неодетым до последней минуты — если его одеть, то, улучив момент, когда все отвернутся, он мгновенно все с себя сбросит. Я иду назад, в нашу ванную, к Тому — мужу, не майору.

Было время, когда его омовения меня завораживали, но даже притом, что они все еще замечательны в своей утонченности, близкие отношения притупили ощущение новизны. Короче, Том идет в ванную комнату и подготавливает все необходимое для бритья: помазок, пену и бритву — они лежат на маленьком столике возле раковины. Затем он открывает холодную воду — ровно на три минуты, а затем переключает свое внимание на горячий кран. Таким образом, уверяет он, ни капли воды не тратится впустую. Я обычно доказывала, что лучше действовать в обратном порядке, но моя метода отклонялась.

— Если что-то работает неизменно, зачем менять это, Люси?

Пока в ванну набирается вода, Том включает радио и слушает программу «Сегодня».

Процесс мытья интересен уже тем, что мой муж тратит безумное количество времени, намыливая губку. Частенько он при этом болтает. Но даже после того как мы прожили столько лет вместе, я все еще не всегда могу уловить момент, когда мое добродушное подтрунивание над ним будет выглядеть уместным. Если Тома перебить, он не ко времени впадает в дурное расположение духа, вывести из которого его не так-то просто. Вовремя же брошенная шутка делает его открытым и великодушным. Таким вот образом медленный танец нашего брака движется к совершенству.

Сегодня, роясь в ящиках шкафчика ванной, я пытаюсь объяснить Тому, что мои старые светло-голубые очки «Национальное здоровье» из ассортимента 80-х не те аксессуары, которые были бы уместны для сопровождения детей в школу, но он уже перешел в следующую фазу, которая предусматривает его полное погружение — за исключением кончика носа — в воду и пребывание там с закрытыми глазами в медитативной позе. Так он становится недосягаем даже для детского крика.

Я остаюсь сидеть на стуле — скрестив ноги, поставив локти на колени, подперев ладонями подбородок и разговаривая сама с собой, — этакая аллегория наших отношений.

Мысленно я переношусь назад, к той самой первой ночи, которую провела с Томом в его квартире в Шепард-Буше в 1994 году. Проснувшись утром, я решила незаметно выйти из спальни и прокрасться в ванную в поисках своей одежды. Не найдя ее там, я вернулась в гостиную, поскольку относительно четко помнила, что довольно-таки продолжительный период мы провели на софе, прежде чем оказались наконец в спальне. Но и в гостиной одежды не было. Я стояла совершенно голая. И неожиданно вспомнила, что Том упоминал о соседях по квартире. Опрометью бросившись в ванную — на цыпочках, чтобы никого не разбудить, — я начала терзаться вопросом, не было ли это своего рода неудачной шуткой с его стороны. Или же, несмотря на положительные качества, существовала и темная сторона его натуры, заставлявшая его всякий раз держать в плену женщину, которая переспала с ним в первое же свидание. Я тихонько вернулась в спальню и обнаружила, что Том исчез. И тут я всерьез запаниковала. Я позвала его, но ответа не было. Сняв с крючка на двери махровый халат, я завернулась в него и пустилась в розыск.

Снова войдя в ванную, я вскрикнула. Том был полностью под водой, с закрытыми глазами, совершенно неподвижный. Заснул и утонул, обожгло меня горькое чувство утраты. У меня больше никогда не будет секса с этим мужчиной — а это было так здорово! Потом я подумала, что надо бы позвонить в полицию и все объяснить. Но вдруг они решат, что я в этом тоже замешана? Все улики против меня. С минуту я подумывала о том, чтобы сбежать. Но как без одежды? Медленно, едва дыша, я подошла к краю ванны и стала смотреть на лежащего там мужчину, отмечая про себя восковой оттенок его кожи; затем, не удержавшись, я ткнула пальцем в мягкую ложбинку между его бровями — надо же было проверить, в сознании он или нет? Голова его глубже ушла под воду, а меня чуть не хватил паралич, когда Том схватил меня за руку — да так крепко, что побелела кожа.

— Господи, ты собираешься убить меня? — воскликнул «утопленник». — А я-то думал, тебе было хорошо со мной…

— Я решила, ты утонул, — выдохнула я, — Где моя одежда?

Он указал на комод, стоящий за дверью. Там и лежали мои вещи, аккуратно сложенные стопкой. Вчерашние трусики, любовно свернутые пополам, поверх лифчика, видавшего лучшие дни, и пара стареньких джинсов «Ливайс».

— Это ты сложил? — нервно спросила я.

— Внимание к мелочам, Люси, — ответил он, — только и всего!

И снова погрузился в воду.

Разговор был окончен, но никто не отважился бы утверждать, будто я не могла предположить, что с ним нас ждет. Ах да, в то утро нас ждала постель…

Пока он валяется в ванне, я чищу зубы и произвожу критическую инвентаризацию его тела, начиная с макушки. Волосы по-прежнему темные, почти черные, разве что слегка поредевшие— но это заметно лишь моему экспертному взгляду. Вокруг глаз борются за превосходство веселые и грустные морщинки. Небольшая хмурая складка между бровями — в зависимости от положения дел с его библиотечным проектом в Милане: она то становится глубже, то разглаживается. Подбородок несколько тяжеловат; Том много ест, когда волнуется. Меньше острых углов — везде живот и грудь стали более мягкими, но удивительно привлекательными. Я должна не забыть сказать ему это! Надежный мужчина, который обеспечивает комфорт и привычные любовные ласки, щедро черпая их из довольно обширного репертуара. Привлекательный мужчина, как говорят мои подруги. Голова его внезапно показывается из воды, и он спрашивает меня, на что это я так уставилась.

— Как долго мы уже знаем друг друга? — спрашиваю я.

— Двенадцать лет, — отвечает он, — и три месяца.

— А на каком этапе наших отношений мы оба начали надевать в постели пижамы?

Он тщательно обдумывает вопрос.

— Думаю, это произошло зимой 1998-го, когда мы жили на западе Лондона и, проснувшись однажды утром, увидели, что окно изнутри покрылось льдом. Ты тогда надела мою пижаму.

Он был прав, в первое время я исповедовала интимный и естественный принцип совместного использования вещей, который, как мне казалось, отражал глубину и широту наших отношений. Но спустя год нашей совместной жизни он усадил меня за кухонный стол и объявил мне, что не согласен, чтобы я и далее пользовалась его зубной щеткой.

— Ты знаешь, сколько у нас во рту микробов? Любой уважающий себя дантист скажет тебе, что у тебя во рту их больше, чем в заднице. Слюна передает все виды заболеваний!

— Я в это не верю, — возразила я, не зная, что еще сказать.

— Гепатит и СПИД передаются орально, — утверждал мой супруг.

— Но в любом случае ты их схватишь, потому что мы занимаемся сексом, — попыталась я призвать на помощь логику.

— Нет, если использовать презервативы. Если ты облизываешь свои контактные линзы, перед тем как вставить их в глаза, то можешь с таким же успехом обтереть их сначала о свою задницу.

Было ясно, что эта содержательная беседа вызревала в течение продолжительного времени. Я с ним согласилась, и подобных проблем больше не возникало. Хотя я по-прежнему пользовалась его зубной щеткой и облизывала свои контактные линзы, но никогда не делала этого в его присутствии, тем не менее, иногда вечером он проводил пальцами по щетинкам и подозрительно взирал на меня, видимо, задаваясь вопросом, почему они влажные.

— О чем ты думал под водой? — спрашиваю я его с искренним любопытством.

— Подсчитывал, сколько времени мы сэкономим, если будем насыпать в тарелки рисовые хлопья накануне вечером. Может быть, около четырех минут… — И вода снова сомкнулась над его головой.

Однако через секунду всплыла, и он сообщил — в качестве извинения за свою недавнюю вспышку, — что отвезет Фреда в его новый детский сад.

— Я действительно с удовольствием это сделаю, — добавляет он. — Кроме того, ты можешь не найти дороги.

И я рада, ибо знаю: хоть я и должна испытывать облегчение оттого, что Фред начинает ходить в детский сад и впервые за восемь лет у меня появится время для себя, сегодняшний день я проведу в слезах — мне жаль Фреда.

Так и есть. Спустя полчаса я обнаруживаю себя понуро бредущей по тротуару вместе с Сэмом в школу. Я обнимаю его за плечи и надеюсь, со стороны это выглядит естественной материнской лаской.

— Мы опаздываем? — спрашивает Сэм, уже зная ответ, потому что как раз в тот момент, когда мы собирались выйти за дверь, Джо, пробегая мимо кухонного стола, опрокинул пакет молока и облил себя и меня. Десять минут промедления. Несмотря на спланированную подготовку, заранее упакованные школьные завтраки, одежду, аккуратно сложенную на стульях, обувь, выстроенную парами у входной двери, завтрак, уже стоящий на столе, зубные щетки, с вечера положенные по обеим сторонам раковины, невозможно предотвратить внезапные осложнения. Чтобы прийти в школу вовремя, все действия должны быть отрегулированы так же точно, как управление воздушным движением в Хитроу: любое незначительное отклонение может привести к сбою всю систему.



— Ничего страшного, — говорю я.

Меня чрезвычайно озадачивает одно обстоятельство: я легко составляла блок главных событий для программы «Вечерние новости» менее чем за час, но совершенно не в состоянии справиться с проблемой утренних сборов своих детей в школу.

Кажется невероятным, что я могу обеспечить приезд членов кабинета министров поздно вечером в студию, чтобы они были «поджаренными» Джереми Пакеманом. Но не могу уговорить своего младшего сына не стаскивать с себя одежду.

— Бог больше, чем карандаш? — спрашивает Джо. Для своих пяти лет он задает слишком много вопросов. — Если не больше, то его ведь могут съесть собаки?

— Только не те, которые ходят по этим улицам, — ободряюще заверяю я. — Эти собаки очень воспитанные.

И это правда. Мы тащимся по территории с самым высоким налогообложением на северо-западе Лондона. Здесь нет стриженных «под зубило» мальчиков с бледными одутловатыми лицами, выгуливающих питбулей. Нет контор «Уильям Хилл». Нет рулетов из индейки. Нет подростковой беременности. Здесь в ходу званые обеды.

Сегодня первый день нового учебного года, и на всех школах подняты флаги. Дети идут учиться, а сердобольные родственники торопливо, словно в последний раз, пихают в их зазевавшиеся рты кусочки тостов, горсти хлопьев из разноцветных баночек и коробочек.

Мое зрение ослаблено близорукостью до уровня восприятия наиболее ярких штрихов действительности, наподобие импрессионистических мазков, и по дороге я вспоминаю один момент две недели назад на побережье Норфолка, когда я стояла на берегу Северного моря, в шерстяной вязаной шапке, натянутой до бровей, и укутанная в шарф, замотанный вокруг шеи и доходящий почти до глаз. Восточный ветер, не типичный для этого времени года, дул мне прямо в лицо, заставляя глаза слезиться. Мне приходилось непрерывно моргать, чтобы хоть как-то прогнать туман. Как будто смотришь сквозь мутную призму. Едва лишь мне удавалось сфокусировать взгляд на чайке или особенно красивом камне, картина тут же разбивалась на хаотичное нагромождение различных очертаний и красок. Это меня поразило, потому что это было в точности похоже на то, как я сама ощущала свою жизнь. За эти годы я словно распалась на мелкие частички, одна другой меньше. Теперь, перед лицом перспективы трех свободных дней в неделю, я думаю о том, что настало время восстановить целостность свою и окружающего меня мира, вот только я уже не помню, как все эти кусочки сложить вместе. Есть Том, дети, моя семья, друзья, школа — но все это разрозненные элементы, и нет единого целого. Где-то в водовороте домашних дел я действительно потеряла себя. Я знаю, откуда пришла, но не понимаю, куда иду. Я пытаюсь уцепиться за самую большую картинку, но не помню, какой она должна быть. Восемь лет назад я оставила работу, которую любила, — режиссера программы телевизионных новостей. Оказывается, тринадцатичасовой рабочий день и материнство — вещи малосовместимые. Кто бы ни убеждал меня, что работать полный рабочий день и иметь детей равняется тому, чтобы иметь и то и другое одновременно, был не очень силен в математике. Всегда оказывалось, что чего-то не хватает. Включая остаток нашего счета в банке, который не менялся в лучшую сторону, поскольку мы платили няньке. И, кроме того, я очень тосковала по Сэму.

Восстановительные задачи — дело не одного дня и, может быть, года. А вот то, что я должна сделать прямо сейчас, видя впереди детскую площадку, — это придумать несколько запасных ответов на те неминуемые дружелюбные глупости, которыми обычно отмечается начало каждого учебного года. Что-нибудь простое и незамысловато-абстрактное — подробности никого не интересуют.

«Лето было трудным, кульминацией неприятностей из-за недостатка наличности стал неудачный отдых в кемпинге в Норфолке, во время которого я погрузилась в жуткое самоедство, переоценивая ключевые моменты своей жизни (беспорядочно, поскольку в этом мой муж прав — я не умею определять приоритеты), например: решение оставить работу после рождения детей, состояние нашего брака и нехватку денег.» — Я представляю, как произношу эти слова, отчаянно жестикулируя, чтобы показать всю глубину своих чувств. — «О, я еще не сказала, что мой муж хочет, чтобы мы сдали наш дом в аренду и переехали к его матери — на год, до тех пор, пока наша финансовая ситуация не станет более стабильной?»

Каникулы были водоразделом, мы оба знали это. Но их последствия стали очевидны не сразу.

— Мама, мама, ты меня слышишь? — это Сэм.

— Извини, просто задумалась, — отвечаю я, а он повторяет вопрос: не похож ли он на собаку-поводыря? — Немного, — говорю я, скосив глаза на дорогу.

Впереди я вижу расплывчатые очертания идущего нам навстречу мужчины. Кажется, он разговаривает по мобильному телефону. Теперь провел рукой по темным густым волосам… Знакомый жест! Этот мужчина мне запомнился с прошлого учебного года. Я прозвала его Прирученный Неотразимец — да, да, именно так. Однажды он при мне авторитетно рассуждал о том, что именно должен включать самый питательный завтрак ребенка, который мы даем ему в школу. А еще я подметила, что он весьма не прочь покофейничать утром с мамашами. Однако дело не в нем. Запомнила я его совсем не поэтому. В его движениях и взгляде есть что-то первобытное. Особенно когда он молчит. Какое-то животное обаяние.

Я узнала его даже издалека. И в странном наслоении мыслей мне внезапно приходит в голову, что появился он в этот момент не случайно — ибо невольно стал частью той картины жизни, которую я сейчас себе представляла. Я проклинаю свою утреннюю торопливость и самонадеянность: ни клетчатые пижамные штаны, выглядывающие из-под длинного бесформенного пальто, ни само это пальто, в котором я надеялась выглядеть небрежно-шикарной, не сработали — стиль «нижнего белья в качестве верхней одежды» сегодня мне явно не удался. Однако предпринимать что-либо поздно. И прикрываться сыновьями тоже уже бесполезно. Я лишь украдкой проверяю, не осталось ли на моих глазах вчерашней не смытой косметики — для этого я на мгновение приближаю лицо к боковому зеркалу припаркованного тут же внедорожника. И в ужасе отскакиваю: стекло автоматически опускается, и я вижу перед собой лицо удивленно взирающей на меня дамы. Смерив меня взглядом, она любезно осведомляется, что это я такое делаю.

— Боже мой, да вы похожи на панду! — восклицает затем эта безумно привлекательная мамочка, моя Немизида от гардероба — Само Совершенство. Она открывает бардачок, и я вижу его содержимое, включающее полбутылки «Мот», ароматизированную свечку «Джо Малой» и подушечки для удаления макияжа с кожи век.

— Как вы все успеваете? — спрашиваю я ее, с благодарностью вытирая глаза. — У вас есть какая-то система?

Она бросает на меня еще один недоуменный взгляд.

— Прислуга.

— Хорошо провели лето? — как ни в чем не бывало произношу я положенное.

— Чудесно! Тоскана… Корнуолл… А вы?

— Великолепно, — заученно отвечаю я, но она уже смотрит куда-то вперед, на дорогу и нетерпеливо постукивает пальцами по рулевому колесу.

— Мне пора, а то я опоздаю! Астанга-йога. Кстати, это на вас шотландский плед? Оригинально.

А Прирученный Неотразимей легко и неторопливо продолжает приближаться к нам. И вот уже приветственно машет мне рукой. Я отвечаю тем же. И тут замечаю, что другая его рука в гипсе. О, счастье! Есть повод, прямо-таки взывающий к разговору!

— Вы сломали руку!.. — восклицаю я, кажется, с излишним энтузиазмом.

— Да, — кивает он. — Упал со стремянки. У приятеля в Хорватии дом, и я…

Он не договаривает и выжидающе смотрит на меня с улыбкой. Я же вдруг слышу, как ненатурально замедленно, с какими-то модуляциями произношу:

— Должно быть, это действительно очень… расслабляет. — Я говорю безумно медленно и хрипло, и мой голос делается похож на голос Мариэллы Фроструп.

Его улыбка мгновенно гаснет. Моя мелодекламация не соответствует общепринятому канону светского общения среди родителей, которого он ожидал.

— Что может быть расслабляющего в ломании рук? Особенно в Хорватии.

Сэм тоже смотрит на меня недоуменно:

— Да, мама!

— На самом деле, Люси, это очень… больно. — Прирученный Неотразимей очень похоже копирует мою интонацию. — И моя жена подтвердит, что это не расслабляет. Проку от меня сейчас ноль. Не могу даже печатать!

Он улыбается. Неожиданно для себя я вспоминаю о случайных встречах в своей добрачной жизни и их бесконечных возможностях, и образы из предыдущей жизни, как незваные гости, бесцеремонно вторгаются в мои мысли. Полосатые гольфы с раздельными пальцами, плейеры «Сони Уокманс», «уинкл-пинкерс». Я вспоминаю, как покупала альбом «Кьюэ» в Бристоле у какого-то парня — на нем были узкие черные джинсы-трубы и мохеровый джемлер, источавший запах пачулевого масла. Я даже могу вспомнить слова большинства тех песен! Помню полет в Берлин: мужчина, сидящий рядом, спросил меня, не откажусь ли я прокатиться с ним в отель. Я согласилась — его жена повернулась к нам со своего кресла впереди и улыбнулась. Я помню, что была влюблена в одного типа в университете, он никогда не открывал свою сумку и имел три пары одинаковых джинсов «Ливане» и три белые рубашки, которые менял каждый день. Том бы его одобрил. Почему эти воспоминания остались со мной, в то время как другие навсегда утрачены? И буду ли я спустя двадцать лет помнить то, что помню сейчас?

Упоминание об энергичной супруге Прирученного Неотразимца быстро возвращает меня в настоящее. Я никогда не думала о нем во множественном числе. И я, придав чертам своего лица дружелюбное, но деловое выражение, интересуюсь:

— Как у нее дела, ей удается справляться с трудностями?

— В этом она никогда не была сильна, у нее слишком много энергии. Послушайте, не хотите ли перехватить чашечку кофе, после того как избавитесь от детей?

— Отлично, — говорю я, пытаясь казаться бесстрастной от этого неожиданного вторжения в мои мечты. И тут замечаю, что он подозрительно смотрит на мои ноги.

— Вы в пижаме? — полу утвердительно замечает он. — Может быть, тогда в другой раз?

Глава 2

Грядущие события отбрасывают перед собой тень

Несмотря на противоречивость впечатлений и мелкое унижение от этой встречи, внутри меня произошел геологический сдвиг. Пласты пришли в движение после продолжительного периода спокойствия. Как еще можно объяснить проснувшееся во мне чувство возбуждения, которое я испытываю все последующие дни? «Вот так случаются стихийные бедствия», — думаю я. Серия неуловимых движений в ядре, достигающих кульминации в виде полной катастрофы. Вкус выкуренной тайком от детей сигареты вновь вызывает во мне чувство раскрепощенности, возвращая меня в тот период жизни, когда это доставляло удовольствие.

В течении последующих нескольких дней я каждое утро предвкушаю случайное столкновение с Прирученным Неотразимцем, а затем ругаю себя за чувство необъяснимого разочарования, оттого что он не появляется. Возможно, он снова работает и детей в школу отводит его жена, хотя я знаю, что у нее «большая работа в Сити» — а это означает, что она должна быть на рабочем месте в восемь утра. Может быть, у них есть помощница по хозяйству, которая отводит их двоих ребятишек в школу.

Я позволила себе маленькое баловство, безобидный полет воображения: я представила его в Британской библиотеке, занимающегося сбором необходимого материала для книги, которую он сейчас пишет. Он мог бы делать это и с загипсованной рукой, но, конечно, он не мог бы печатать. И мог бы диктовать все мне, а я бы печатала. Вот он сидит в старом уютном кресле, кисти его рук на подлокотниках, пальцы немного выступают за обивку. Он молча смотрит на меня. Мы могли бы провести много дней, запершись в его офисе (дети за рамками этой картины), где я давала бы ему содержательные советы и помогала бы создавать структуру монографии. Потом я становлюсь совершенно незаменимой, и он без меня уже не может работать, А кстати, что он там пишет? Вечером, уложив детей спать, я залезаю в Интернет и начинаю искать упоминания о нем в поисковой системе «Гугл». Я узнаю, что он давно работает над рукописью о вкладе Латинской Америки в мировой кинематограф. Хороша ниша! По этой теме мне вообще ничего неизвестно. Моя фантазия иссякает. В легкой форме эта болезнь не опасна.

— Извините, мадам, не хотите ли что-нибудь выпить, что-то заказать?

Тут до меня доходит, что я в кафе и это официант слегка тронул меня за плечо. На нем безупречно чистый, без единой морщинки, длинный белый фартук, обвязанный несколько раз вокруг талии, и он стоит, изящно наклонившись вперед. В мыслях мгновенно начинают греметь раскаты войны, ведущейся в нашем доме из-за не выглаженных простыней и рубашек. Наша уборщица-полька, приходящая по утрам раз в неделю, сейчас особенно страдает артритом и не справляется больше ни с чем, кроме простого вытирания пыли с ровных поверхностей. Груду не выстиранного белья, накопившегося за несколько месяцев, она оставила на произвол судьбы; еще бы не разразиться войне!

Я чуть было не спрашиваю официанта, где он стирает свое белье и не будет ли он делать это также и для меня. Будем ли мы когда-нибудь спать на глаженых простынях? Я представляю себе их прохладную шелковистость — они бы точно восстановили мое душевное равновесие. Я с трудом удерживаюсь от искушения приклонить свою голову на белый фартук официанта и закрыть глаза. Мамины подруги, решая проблемы, подобные моим, прибегают обычно к помощи валиума. Я же говорю себе, что не такие уж они важные, эти проблемы: в домашнем арсенале появились новые средства борьбы с рутиной — не мнущиеся рубашки, одноразовые пеленки и макароны быстрого приготовления. Крахмал давным-давно объявлен вне закона, как и содовые растворы вкупе с выбиванием ковров.

Кроме того, беспорядок в доме — моя генетическая предрасположенность. Мама остроумно вывела некую интеллектуальную формулировку, и я росла в убеждении, что опрятный дом — антифеминистичен. «Женщинам следовало бы тратить больше времени на тонкую настройку своих мозгов и меньше времени уделять бельевому шкафу, если они хотят разрушить оковы, препятствующие развитию их интеллектуального потенциала», — слышала я от мамы с самого детства.

Официант призывает меня посмотреть длинный и замысловатый список коктейлей. Все они оптимистично обещают перемены к лучшему: «Солнечные мечты», «Радуга оптимизма». И ни одного какого-нибудь «Тревожного затишья» или «Назревающего шторма»… Я чувствую себя иностранцем в чужой стране и прошу имбирного пива, отчасти из-за того, что оно кажется мне знакомым, но еще более потому, что шрифт карты вин такой мелкий, что я не могу разобрать перечень ингредиентов, входящих в состав напитков.

Еще год — и мне потребуются бифокальные очки.


Я сижу в частном клубе в Сохо. Это один из тех редких вечеров, когда мне выпадает возможность встретиться с последними оставшимися незамужними подругами. Темно-пурпурные стены старых обеденных комнат в георгианском стиле отбрасывают везде теплый отблеск, создавая интимность и нашептывая нескромности. Люди двигаются вокруг наподобие порхающих мотыльков, выискивая знакомые лица. Вдохновленные алкоголем, они, похоже, не сомневаются в своем благополучии.

Я сижу в одиночестве на огромном диване в стиле псевдоампир с деревянными подлокотниками и выцветшей бархатной обивкой. Ко мне то и дело подсаживаются и просят меня подвинуться, однако мое стремление побыть в одиночестве выходит за рамки желания быть любезной, и я говорю всем, что жду друзей. Я знаю, пройдет еще довольно много времени, прежде чем кто-то из них появится, но мне так захотелось сегодня увильнуть от сумасшествия вечерней ванны и укладывания детей в постель!.. Я объявила Тому, что должна прийти сюда к семи тридцати — только чтобы побыть здесь наедине… За день мне иной раз приходится переиграть столько ролей, что я всерьез начинаю подозревать, что страдаю какой-то формой материнско-супружеской шизофрении: повар, шофер, уборщица, любовница, подруга, психоаналитик. Словно принимаешь участие в пантомиме, слабо представляя, кто ты в данный момент — задняя часть козла отпущения или выступаешь в верховной роли!

Поглядывая на свои наручные часики и потягивая маленькими глотками имбирное пиво «Ласкомб-Бэй», я пытаюсь угадать, в чем состоял сегодня сбой главных систем оставленного мной боевого корабля. Я представляю себе Фреда, отказывающегося вылезать из ванны и скользким угрем выворачивающегося из объятий Тома. Братья будут держать его за ноги, и вопить почище той сирены. Том будет сыпать про себя проклятиями, а двое старших потом начнут его поддразнивать: «Папа сказал слово на букву „X“!» — до тех самых пор, пока Том не взорвется… И завтра он, без сомнения, будет считать меня ответственной за всю эту анархию. Однако впереди еще целая ночь, этот лакомый кусочек свободы между «сейчас» и «потом». И, несмотря на то, что сегодня едва ли не в первый раз почти за месяц мне чудом удалось куда-то выбраться, я продолжаю себя корить. Комплекс вины — это вьюнок на материнстве, и два этих растения настолько тесно сплетены между собой, что трудно понять, где кончается один и начинается другой.



Мой брат Марк, практикующий психолог, утверждает, что современные матери — безвинные жертвы борьбы под названием «природа против воспитания». По мнению Марка, мы задавлены достижениями психотерапевтической мысли, в которых не учитывается то, что дети рождаются с уникальным набором особенностей, и вместо этого возлагаем всю ответственность за развитие ребенка исключительно на свои материнские плечи. «Матери упрекают себя за любой изъян в личности дитяти, — говорит он. — Кодирующие карты, малыш-эйнштейн, хватание карандаша — вы убеждены, что можете лепить своих чад, как глину. Однако истина проста: если вы не шарахаетесь в крайности, результаты ваших усилий будут, в общем, одинаковы. Мне хочется ему верить, но когда я думаю о его собственной беспорядочной жизни, то всегда оглядываюсь назад, ища ответы в нашем с ним детстве».

— Не возражаете, если я здесь присяду? — раздается над моим ухом. Усталый мужчина завис рядом со мной с кипой каких-то бумаг под мышкой. — Я ненадолго.

Я смотрю на него в нерешительности, и он произносит с некоторым раздражением:

— Я действительно ненадолго. Видите ли, сейчас время, когда мои дети укладываются спать и…

Ого! Еще один дезертир с домашней линии фронта! Я молча достаю из сумки газету и отгораживаюсь от мужчины, чтобы создать у него иллюзию вожделенного одиночества.

Отчего-то я решаю закурить и спрашиваю мужчину, не подержит ли он для меня мое место. Я на минутку! Он устало кивает, не произнося ни слова. Я так давно не покупала сигарет, что успела забыть, почем они и как пользоваться автоматом. Я долго ищу в карманах мелочь и с трудом соображаю, опускать ли сначала деньги или прежде надо выбрать марку. В конце концов, я нажимаю не на ту кнопку, и все заканчивается пачкой «Джон Плэйер».

Вкус у сигарет отвратительный. Затянувшись, я чувствую такое головокружение, что, кажется, вот-вот шлепнусь в обморок, но все равно упрямо продолжаю курить, словно что-то себе доказываю. Мне действительно необходимо почаще бывать на людях! Как школьница, опасающаяся, что ее вот-вот застукают, я обнаруживаю, что курю как-то судорожно: мундштук становится неприятно горячим, а дым плотными кольцами клубится вокруг моей головы. Меня одолевает кашель, и сквозь него и дымовую завесу я вижу свою подругу — Эмма ищет меня в смежной комнате. Вместо того чтобы помахать ей рукой или позвать ее, я размышляю о том, какую неправдоподобно успешную она сделала карьеру, и с интересом наблюдаю, как она дрейфует от одного столика к другому, вглядываясь в лица и временами останавливаясь, чтобы кого-то поприветствовать. Какая она поразительно непринужденная! На ней низко спущенные на бедра черные «трубы» «Сасс энд Бэйд», кожаные ботинки до колен и фантастический серебристый топ, украшенный кистями, такими длинными, что сзади они образуют нечто вроде завихряющейся струи. Но дело не в том, что на ней надето, хотя, конечно, эффектный вид привлекает внимание. А в том, как она завладевает пространством вокруг себя. Не то что я. Невидимой меня делает не только дым, но и мой бархатный пиджак того же цвета, что и сиденье, из-за чего я полностью сливаюсь с мебелью.

— Люси! — лучезарно улыбается Эмма, опускаясь рядом со мной на диван. — Наконец-то я тебя нашла! — Кисточки на топе перестают подрагивать, успокаиваются. Подруга разглядывает стоящие передо мной пустые стаканы и скептически любопытствует: — Что это ты пьешь?

— Имбирное пиво, — сдавленно отвечаю я.

— И, как я вижу, уже довольно! — усмехается Эмма.

Через секунду появляется официант и бурно приветствует ее. К удовольствию обоих, она заказывает бутылку шампанского. Справедливость требует заметить, что Эмма теперь занимает такой высокий пост в своей службе новостей, что большую часть ее жизни составляют расходы, поэтому смущения я не испытываю. Я пью маленькими глотками шампанское из высокого тонкого бокала на длинной элегантной ножке, пока не появляется Кэти — сексуальная разведенная мама — и не заставляет меня, как почетного гостя, передвинуться в центр дивана.

— Люси, как здорово! Даже не вспомню, когда мы в последний раз виделись! — с энтузиазмом восклицает Кэти, крепко обнимая меня.

— Как поживает мой милый крестник? — интересуюсь я.

— Отлично. Сегодня он ночует у отца! — сияет она.

Пружины в этом диване какие-то хлипкие, и я проваливаюсь между двумя моими лучшими подругами, чувствуя что-то даже похожее на удовлетворение. Вскоре появляется подруга Кэти, ее коллега. Пока она усаживается, я наслаждаюсь той атмосферой непосредственности, когда люди не подконтрольны никому, кроме самих себя, свободны от замысловатых схем, включающих третьих лиц, а также номеров телефонов и списка инструкций с указанием что делать, если ребенок проснется.

Неожиданно я перестаю чувствовать себя отделившейся замужней половиной, ненадолго вырвавшейся из плена, и становлюсь частью привлекательной группы одиноких с виду женщин в возрасте тридцати с небольшим, очень неплохо проводящих время (за что всем большое спасибо). Я представляю себе, что все смотрят на нас и удивляются, как хорошо мы вместе гармонируем. Правда, это все, чем могут одарить нас присутствующие, слишком занятые мелкими подробностями собственного бытия, чтобы уделять внимание кому-либо еще.

Было время, когда нам было по двадцать. Теперь это кажется неправдоподобным, но мы существовали тогда параллельно, честно пытаясь достичь чего-то каждая в своей области, и времени друг на друга у нас было мало. Как-то на вечеринке у Эммы я встретила Тома — он был одним из архитекторов, занимающихся дизайном новых офисов в ее компании; Кэти по объявлению познакомилась с мужчиной, которого мы теперь именуем Безнадежный Супруг. Мы повыходили замуж (Эмма даже успела сделать это несколько раз).

После рождения Бена Кэти снова начала работать копирайтером три дня в неделю.

В течение нескольких лет мы вместе гуляли с нашими малышами в ее свободные дни. Вместе пили жидкий чай из пластмассовых чашек. Вполголоса вели беседы с мужьями по мобильным телефонам, пока катили коляски через игровые площадки, которых раньше и не замечали, несмотря на их рвущую глаз раскраску. Мы с упоением просеивали содержимое песочниц на предмет обнаружения там старых шприцев, хотя другие мамы не советовали нам заниматься этой ерундой.

В то время как зубодробительная тоска моих ужасающе скучных бесед с Томом часто вводила меня в ступор, ибо они вертелись вокруг домашних проблем, например, как извлечь солдатика из колена унитаза, речи Кэти всегда были полны остроты и экспрессии.

Ее муж разрывался между стремлением утвердиться в качестве дизайнера мебели и работой на строительных объектах, причем ни то ни другое не принесло ему сколь-нибудь серьезных доходов. Поэтому ей пришлось-вернуться к работе на полную неделю, и вскоре после этого она стала директором компании, заставив супруга почувствовать себя еще более неполноценным. Конечно, на самом деле, все было гораздо сложнее, впрочем, так всегда и бывает. Ее муж нашел психиатра, тот разъяснил ему, что его сдерживает жена, поэтому он решил освободиться от нее и от ребенка и переехал жить к своим родителям. Теперь Кэти вела двойную жизнь заботливой матери пятилетнего ребенка и необузданного дикого животного на вечеринках — в зависимости от того, брал ли ее бывший муж в конце недели их сына к себе или нет. В промежутках между двумя этими событиями мальчиком занималась няня, приходящая пять дней в неделю.

Приканчивая третий бокал шампанского и более чем упоенная ощущением своего счастья, я принялась подвергать критическому анализу частные клубы, к которым принадлежала:

— Здесь, конечно, нет предварительной записи, и чтобы чего-нибудь выпить, надо идти в туалет с фляжкой на бедре, но в порядке убывания важности тут имеются: плавательный клуб «Малая Медведица», музыкально-игровая группа и детская игровая группа «Пожарная машина».

— Хорошо звучит, — говорит Кэти. — Я сказала бы погрубее!

— Мои колготки! — вскрикивает вдруг Эмма.

Мы ныряем головами под стол.

— Фауна тут ни при чем, — сообщает Кэти. — Это Люси и ее волосатые ноги.

Все три в изумлении пялятся на мои конечности, ощупывая икры.

— Боже, Люси, этим можно расцарапать обивку, — не унимается Кэти.

Я делаю попытку донести до сознания подруг, что когда имеешь троих детей, процесс наведения красоты сведен к минимуму: трехминутный душ — главная подготовка к вечеринке. Далее следуют два быстрых мазка дезодорантом под мышками и молниеносное выщипывание усиков, прилепившихся теперь в качестве бесплатного приложения до конца дней моих. Вощение ног — банальная роскошь, которую я могу себе позволить раз в два года (неудачная попытка сделать это самостоятельно дома поздно ночью закончилась тем, что простыня вся была усыпана волосами). Однако вокруг недоверчивые взгляды.

— Но на что же у тебя уходит весь день? — спрашивает Эмма. — Разве не на йогу и цветочные узоры Кэт Кидстон? И не на домашнюю выпечку?

Итак, мне приходится вести репортаж об основных событиях сегодняшнего дня:

— Встала я в шесть тридцать, собрала два пакета с завтраками, послушала, как читает Джо, отвела в школу двоих старших, приготовила все для встречи друга Сэма, он обещал прийти на чай, наведалась в бюро находок — Джо потерял джемпер — и помчалась в детский сад с Фредом, — повествую я, для пущего эффекта наклонившись вперед. — И все это до девяти утра!

— Ох, нет! — отшатываются в ужасе подруги.

— Дальше будете слушать? — осведомляюсь я.

Они утвердительно кивают.

— Прошлась по магазинам, прибежала домой, все выгрузила, уменьшила гору не выглаженного белья примерно на фут, обнаружила, что Фред использовал мусорное ведро в ванной вместо ночного горшка, причем писал в него, как пришлось заключить, недели две, а затем я побежала в детский сад, вернулась домой с Фредом и его приятелем и, пока они играли, позвонила маме. Потом обнаружила, что дети вытащили из комода всю одежду Сэма, и мне пришлось ликвидировать этот бедлам. Тем временем пришла пора ехать в школу за Сэмом и Джо. Потом — домашние уроки, чай, купание, чтение сказок. О, чуть не забыла! После чая я полчаса играла в «Я — Йене Леманн». — Еще более недоумевающие взгляды. — Это вратарь «Арсенала». И почти член нашей семьи.

— Невероятно… — произносит Эмма. — Твоя жизнь всегда казалась нам идиллией. Не разрушай ее!

На самом деле это был хороший день, и я, можно сказать, наслаждалась, «стоя в воротах» в роли Йенса Леманна, но об этом я не стала им говорить. Не было ушибов и порезов. Не было болезней. И никаких поломок — ничего, что могло бы пустить под откос заведенный порядок. Я не сказала и о том, что делаю регулярно, о каждодневной рутине: бесконечном приготовлении пищи, уборке, стирке и глаженье, отчасти потому, что это стало вторым смыслом моей жизни, но большей частью из-за того, что даже и сама не могу поверить, будто форма моего существования стала определяться этим однообразным бытовым, почти механическим трудом.

Кроме того, я почти уверена: Эмма слишком погружена в свою собственную жизнь, чтобы завидовать моей. У нее квартира в Ноттинг-Хилле, и, очевидно, она морщится во время наших нечастых визитов с детьми, когда они оставляют отпечатки своих ладошек на всех блестящих поверхностях и бегают в своих рифленых «тракторах» взад-вперед по сияющему чистотой дубовому полу.

Разговор наш быстро соскользнул на более откровенные темы, например — на подробное обсуждение нового бойфренда.

— Скажите, можно ли хотя бы отдаленно считать это нормальным? — жалуется подруга Кэти, и апатия в ее голосе нас дезориентирует. — Он занимается со мной сексом, только если мое лицо закрыто подушкой. Или если я лежу на животе. А после он вообще против любого физического контакта!

— Ты боишься асфиксии? — уточняет Эмма.

— Речь идет о диванной подушке, или это обязательно должна быть большая постельная? — спрашиваю я и быстро добавляю: — Может быть, он скрытый фетишист?

— Ты считаешь, что если она задохнется под подушкой от Люсинды Чемберс из «Par компани», то в этом не будет ничего страшного? — уточняет у меня Кэти.

— Я не знаю, о ком ты говоришь, но, возможно, диванная подушка — это не так ужасно, — отвечаю я. — Больше цветов, во всяком случае.

— Слушайте, он, наверное, просто гомик! — озаряет Эмму.

— Просто гомик, — передразнивает ее подруга Кэти, и голос ее слегка дрожит. — Но это еще хуже! Потому что тогда вообще безнадега. Я могу быть кем угодно, но только не мужчиной!

Эмма докладывает, что все еще «инспектирует» отели, попадающиеся по пути в Блумсбери, на пару с одним женатым мужчиной — отцом четверых детей, и любовная связь длится у них вот уже восемь месяцев. Они познакомились на обеде, организованном одной финансовой пиар-компанией в целях развития отношений между банкирами и журналистами.

— Он говорит, что у него прямо-таки сексуальное возрождение, с тех пор как он начал встречаться со мной! — Она полна радости. — В первый раз за пятнадцать лет у него получается больше чем один раз за ночь.

— Держу пари, Том тоже бы от него не отстал, если бы спал с тобой, — отвечаю я. — Дело тут вовсе не в тебе, а в новизне секса с кем-то другим — не с женой, и здесь нет ничего сверхъестественного.

— Думаю, я помогаю ему сохранить брак. — Ее голос звучит так, будто она раздает обеды в бесплатной столовой на Рождество.

Кэти делится тайной, что имела незащищенный секс с кем-то, кого она встретила на вечеринке, и, более того, начинает помышлять о еще какой-то там экзотической сексуальной практике.

— О, мой Бог! — Я поражена таким необычным для нее отсутствием осторожности.

— Тебе бы следовало поберечься — именно ради наслаждения! — наставляет ее Эмма.

Я мало что могу добавить к беседе; кажется, у меня вообще не было секса с тех пор, как мы встречались в последний раз. Но иногда, временами, особенно в такие вот моменты, я не ощущаю это как изъян своей жизни.

— А я влюбилась в одного папашу в нашей школе! — заявляю вдруг я. Что это за выходка? Еще недоговорив, я уже спрашиваю себя, не подслушала ли я случайно сценарий чьей-нибудь жизни, возможно, кого-то из сидящих за столом по соседству, ведь это совсем не то, что я намеревалась сказать. Но мне почему-то хочется, чтобы мое сообщение было воспринято подругами с подобающей невозмутимостью.

Вместо этого повисает гнетущая тишина.

— Люси, это ужасно, — произносит, наконец, Эмма. — Это даже как-то шокирует. Это просто неприлично, наконец!

— Не подумайте ничего плохого, я просто хочу привлечь к себе внимание. — Я пытаюсь отшутиться, но они смотрят на меня с такими серьезными лицами, что я тут же иду на попятный. — Да ничего не произошло! Я даже и наедине-то с ним не была! Даже не достигла стадии сексуальных фантазий. На это, знаете ли, у меня совершенно нет времени! — Я нарочито веселюсь, ожидая, что кто-то из трех ко мне присоединится. — Фактически я с ним только разговаривала!

Еще более встревоженные взгляды. Господи, что за лицемерие?! Подруги, называется. Хуже родителей! Ждут, чтобы ты подтвердила назначенную тебе роль.

— Слушайте, ну не все же жители северо-западного Лондона должны быть как Питер и Джейн? — возмущаюсь я. — Могу я, в конце концов, помечтать?!

— Кто-нибудь еще знает? — строго смотрит на меня Кэти.

— А здесь нечего знать! Он просто приводит детей в школу! — Я надеюсь, это все объяснит.

— Думаю, нам надо прийти и проверить его, — говорит Кэти. — Вот вам еще одна новая зона для исследования.

Глава 3

От великого до смешного всего один шаг

Вернувшись домой, я не сразу ложусь в постель. Я еще долго брожу по дому, объятая темнотой и тишиной, как друзьями. В спальне Сэма и Джо горит свет; я пробираюсь туда, вижу, что дети спят, и успокаиваюсь. На полу железная дорога с лабиринтом путей, мостов, «американских горок» и туннелей — их мог соорудить только Том, из чего я заключаю, что процесс укладывания затянулся. Остаться с детьми один на один (на троих) — событие для Тома всегда отрезвляющее, подвергающее сомнению его веру в то, что есть некая магическая формула превращения домашнего хаоса в образцовый порядок.

Фред заснул посреди железной дороги, лежа на животе, пятками вверх, носом почти уткнувшись в шлагбаум. Сэм и Джо сбросили свои одеяла, и я ласково укрываю их, подоткнув одеяла с краев, потом обхожу комнату, стараясь не наступить на все эти сокровища: лоскутки материи (они не могут даже спать без них, так что и стирать их мне приходится тайком), медведи, книжки и поезда. Я аккуратно подсовываю пару мишек детям под одеяла и обещаю себе впредь никогда не делать ничего такого, что могло бы потревожить безмятежный сон моих сыновей. Правда, у меня хватает ума не ожидать взаимности в этой сделке. За последние восемь лет спокойная ночь стала заметным событием, темой для разговора, такой же, к примеру, как если бы в центре Лондона обнаружили барсука.

Я нежно беру на руки Фреда, он мирно сопит, похрапывая мне в грудь, как маленький зверек в своей норке. Я забираю крикетный мяч из руки Сэма и возвращаю Фреда в его комнату.

Снова спускаюсь по лестнице в кухню, включаю свет, наливаю себе чашку чая и сажусь за стол. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что пристально смотрю на картину, которую нам подарила моя свекровь Петра. Это портрет маслом, написанный художником, чья семья переселилась в Марокко сразу после Второй мировой войны. Том говорит, что его мать какое-то время была помолвлена с этим художником, но отказалась уехать вместе с ним. Такое объяснение, кажется, его вполне удовлетворяет. Я не раз пыталась надавить на Петру, чтобы узнать подробности, используя картину как предлог, но она никогда не поддерживает эту тему. Полотно не закончено, зеленый фон наложен таким тонким слоем, что местами видны нити холста. Петра говорит, что не знает, кто позировал для картины, хотя мне кажется совершенно очевидным, что это была она.

— Люси, если ты ее не примешь, я ее кому-нибудь отдам, — сказала она, вручая мне дар. Именно тогда я и спросила ее, не была ли она влюблена в того, кто ее писал. С отцом моего мужа она обручилась позднее, так что в моем вопросе не звучало бестактности. — Если воображение достаточно развито, полюбить можно любого, Люси, — ответила она, пристально глядя на меня.

Я поднимаюсь по лестнице босиком, отрепетировано петляя, чтобы не наступать на скрипучие половицы. Свет в спальне не включаю, лишь протягиваю руку, зная, что нащупаю угол комода, сделав четыре шага вправо. Я осторожно открываю дверь гардероба, нашариваю там пару кожаных ботинок и засовываю в них криминальную пачку сигарет.

И шепчу что-то Тому, когда он бормочет: «Ты уже вернулась»? За окном скоро начнет светать. Я слушаю ворчливое бульканье радиаторов и прощаю им их неспособность как следует обогреть дом.

Затем, используя технику медленных незаметных движений, тихонько залезаю в постель, каждый раз замирая, ощутив малейшую реакцию на другой стороне кровати. Оказавшись достаточно близко к Тому, я кладу руку ему на грудь и так лежу, чувствуя его тепло, позволяя сну захватить меня в столь желанный мной плен. Только страдающий бессонницей человек или годами недосыпающая мать понимают, какое это счастье.


Нет никакого логического объяснения тому, почему сочетание недостатка сна и избытка выпитого спиртного должно в результате дать нечто большее, чем просто один день скачков настроения и беспричинной слезливости. Каким-то образом мне удается избежать этого. На следующее утро я дисциплинированно сижу на собрании в душном гимнастическом зале школы по случаю празднования начала нового учебного года. Неуверенный в себе Джо всегда волнуется, если не видит в толпе моего лица, поэтому мне не до завтрака — я должна успеть занять удобное место с краю.

— Не забудь: где-нибудь по центру фланга, — говорит Джо, глядя на меня с надеждой, когда мы проходим сквозь школьные ворота. И я знаю, что за этим последует. — А мы сможем поиграть в Йенса Леманна, когда я вернусь?

Я пытаюсь объяснить ему, что после его возвращения из школы мне надо будет приготовить чай, убрать со стола, убедиться, что домашние уроки сделаны, помочь всем принять ванну, почитать им книжку и приготовиться ко сну — само по себе это уже будет чудом, если я уложусь со всем перечисленным за четыре часа. Но, увидев, как его маленькое личико начинает кривиться, я смягчаюсь.

— Может быть, вместо этого мы могли бы поиграть в крикет? — мягко предлагаю я. — Я могу быть Шейн Уорн, а ты — Фредди Флинтоф. Но только десять минут.

Он в восхищении подпрыгивает. Как мало надо ребенку для радости!

Когда мы с Фредом вступаем на игровую площадку перед школой с моей коляской, нагруженной наподобие вьючной лошадки, я задерживаюсь, как я делаю это всегда, в ожидании бесшумных аплодисментов — перед тем самым моментом, когда часы покажут девять. На ступенях школы я вижу директрису, она оживленно приветствует родителей. Я представляю, как она говорит: «Мои поздравления, миссис Суини! Хорошая работа! И не только потому, что все это вы сделали после четырех часов сна и с похмелья, но также и потому, что привели двух вполне накормленных мальчиков, одетых по форме, и вашего малыша, все еще жующего тост, но, тем не менее, одетого и не слишком голодного, не забыв при этом две упаковки с завтраками и одну пару подписанных спортивных ботинок. Вы, а также все остальные матери и кое-кто из отцов — правда, я знаю, что именно матери на самом деле обо всем помнят, — настоящие герои». И, хотя мне никто не аплодирует, я чувствую сильнейший прилив восторга.

Чувствуя себя не лучшим образом, этим ранним утром я страстно желаю уединения, но вскоре оказываюсь в гимнастическом зале в окружении привлекательной мамочки Само Совершенство с одной стороны и — вот неожиданность! — Прирученного Неотразимца — с другой. Я оглядываюсь, стараясь выяснить, есть ли в зале другие свободные места, где он мог бы сесть, и замечаю, что пустых мест повсюду достаточно. Мое сердце начинает биться быстрее, и я чувствую, что краснею — впервые за много лет. Думаю, я страдаю от смеси преждевременного климакса и затянувшейся юности.

Я стараюсь сосредоточиться на спортивном оборудовании. Канаты, стойки для прыжков в высоту, кони, гимнастическая стенка. Не многое же тут изменилось! Школы не задела тенденция к преобразованию интерьеров. Здесь нет дешевого шика, нет эстетического минимализма. А хорошо знакомый запах несвежих носков и пота заставляет меня, забыв маленького мальчика, сидящего на моих коленях, закрыть глаза. Я будто снова вернулась в школу. Когда ты водишь в школу своих детей, ты невольно возвращаешься в детство. Позади нас уселась Мамаша-Буквоедка, бывшая староста и капитан хоккейной команды, — вот так же она, очевидно, сидит сейчас и в родительских комитетах и за всем придирчиво наблюдает. Закомплексованные всегда чувствуют нервное возбуждение, которое ослабевает лишь тогда, когда они выходят из толпы и их плечи, наконец, расправляются. А те из нас, кто уделял внимание мальчикам, как, на мой взгляд, это делала Само Совершенство… ладно, оставим. Пожалуй, мы все еще заняты тем, что оцениваем мальчиков.

Я вспоминаю Саймона Миллера, своего первого бой-френда. Однажды после урока английского языка в нашей подгруппе «А» в октябре 1982-го Саймон спросил, можно ли ему проводить меня домой; мы молча шагали в ногу до сарая за гимнастическим залом, раньше я этого сарая никогда не замечала. В классе не было ни одной девочки, которая отвергла бы Саймона, и, тем не менее, у него никогда не было постоянной подружки. Даже тогда, давным-давно, мы понимали, что Саймон Миллер был парень что надо.

Пока за нами не захлопнулась дверь, мы почти не прикасались друг к другу. Кажется, мы даже и не разговаривали. Единственное, что он сказал: «Я хочу, чтобы ты стала моей девушкой. Но только чтобы никто не знал об этом. Мои приятели наверняка соблазнятся попробовать, каково это — заниматься с тобой сексом. К тому же, когда все в секрете, это возбуждает еще больше».

Я согласно кивнула. Он провел рукой по моему лицу, и я почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Сдерживая кашель, я почти тонула в омуте удушающего запаха лосьона после бритья «Арамис».

Наши неуклюжие соития на холодных пластиковых гимнастических матах, случавшиеся еженедельно в продолжение всего семестра, были обычной смесью полуодетой юной страсти и пылких стараний. Риск быть разоблаченными, постоянная необходимость изворачиваться, обоюдное влечение и радостное узнавание друг друга были безрассудной и неодолимой силой. К моему удивлению, он тоже, как и я, не имел сексуального опыта. Равенство сторон делало нас великодушными. Саймон Миллер, должно быть, в дальнейшем доставил удовольствие многим женщинам, ибо даже в возрасте шестнадцати лет он проявлял врожденное понимание женской натуры и склонность к оральному сексу; мало кто из моих последующих приятелей мог бы соперничать с ним в этом. И только после окончания школы я узнала, что, по меньшей мере, три мои лучшие подруги были вовлечены в подобные тайные отношения с ним, таким образом, его изощренность нашла объяснение. Однако он установил для меня некий стандарт на всю оставшуюся жизнь.

А я с тех пор поняла неоспоримые преимущества умения держать язык за зубами. Я никогда не чувствовала необходимости делиться с кем-то своими бьющими через край подростковыми эмоциями. Я знала: наступит день, когда все это окупится. Интересно, что стало с Саймоном? Я могла бы его найти по системе «Воссоединение друзей» и уже сегодня вечером послать ему письмо по электронной почте. Наверное, он стал дантистом и у него двое детей и жена — все с безупречным прикусом и еще более завидным оскалом. Хотя… Некоторые вещи лучше оставлять в качестве воспоминаний.

Фред ерзает у меня на коленях, и меня бросает в пот от его жаркого тельца.

— Мама, я хочу есть, — говорит он.

Я достаю из кармана жакета пакетик с изюмом.

С заднего сиденья к нам наклоняется Буквоедка; она придвигается так близко, что я чувствую, как воротник ее белой, без единой морщинки блузки щекочет мне шею.

— А вы знаете, что изюм содержит сахара в восемь раз больше, чем виноград? — шепчет она мне в ухо.

— Э-э… нет, — шепчу я в ответ.

— А вы знаете, что она в восемь раз более кислая, чем среднестатистическая мать? — в другое ухо заговорщически шепчет мне Само Совершенство.

Тут меня вдруг прошибает холодный пот. Я забыла про «вкус осени» — для той части праздника, которая имеет название «Покажи и расскажи». Я наугад роюсь в сумке и нахожу какой-то подсохший огрызок яблока. Кажется, он отлично символизирует сезон туманов и спелого плодородия во всей его отцветающей прелести. Все, что мне надо, — сказать Джо, что это дикое яблоко. Радуясь внезапно проснувшемуся чувству юмора и собственной изобретательности, я поворачиваюсь к привлекательной мамочке, чтобы спросить:

— Вы что-нибудь принесли с собой? — Мне интересно, забывает ли она когда-нибудь о мероприятиях, подобных этому.

Она указывает на весьма импозантного мужчину лет двадцати с небольшим — он стоит в противоположном конце зала и машет нам рукой.

— Новый учебный год, новый персональный тренер, — улыбается она. — Кикбоксинг!

— А он не великоват для стола? — веселюсь я. — Хотя, пожалуй, он мог бы сойти за конский каштан!

— О Господи, как же я могла забыть? — восклицает она. — Ладно, пришлю домработницу с целой сумкой каштанов, только попозже.

Я задумалась. Что-то я никогда не видела ее вместе с младшими детьми или мужем. Наверное, у них нуклеарная семья, однако ее молекулы располагаются на значительном удалении друг от друга.

— Дело в том, — говорит она, осторожно подбирая слова и оглядываясь через плечо на своего тренера, — что необходим хороший стимул, для того чтобы ходить в спортивный зал каждый день. И есть что-то возвышенное в том, чтобы работать до седьмого пота ради этого человека, даже если он говорит только о группах мышц и пользе овсянки. Некоторая доза возвышенности каждый день. Это очень важно. Вы так не думаете? А чем старше становишься, тем меньше значат слова, которые произносит мужчина.

— Вы думаете о нем, когда его нет рядом? — спрашиваю я, заинтригованная масштабом и глубиной этих отношений.

Она смущенно смотрит на меня.

— Только когда тянусь за упаковкой печенья и представляю, как он грозит мне пальцем. И я отдергиваю руку.

Я тотчас пытаюсь сесть прямо и втянуть живот. Но он мне не подчиняется. Вторая попытка вызывает в моих дряблых мускулах дрожь, заметную даже сквозь джинсы. Конечно, никто не может этого видеть, но, тем не менее, я констатирую этот печальный акт неповиновения. Есть многое, что следует скрывать под складками платья, раз уж вы заимели детей; ваше тело никогда уже не будет снова послушным.

— Вам тоже следует появиться на этих занятиях, это будет очень весело, — говорит она — скорее дружески, чем критически, хотя, вероятнее всего, это деланное участие.

Мне бы хотелось объяснить ей, что мы живем в другой финансовой среде, сильно отличающейся от ее стратосферы, и что помимо горничной, страдающей артритом и неспособной нагнуться до пола, другой прислуги у меня нет, то есть я сама ею являюсь, но это займет много времени, и, кроме того, она относится к тем женщинам, которые привыкли жить в розовом мире, в котором люди могут избежать поездок на метрополитене с рюкзаком, разъезжая всюду на такси, а долг странам «третьего мира» может быть уплачен проводимым раз в два года благотворительным обедом из трех блюд с бесплатным шампанским.

Фред заснул у меня на руках, надавив на мое колено и тем самым заставив мою левую ногу прижаться к ноге Прирученного Неотразимца. И я вдруг прониклась благодарностью к неопределенности постельных отношений с Томом. «Радуйся простым и бесплатным удовольствиям, — одернула я себя. — Живи настоящим». Но мой разум меня игнорировал. Зато я осознала, что жду более тесного прикосновения бедра сидящего рядом со мной мужчины. И поэтому не могу перестать смотреть на его соседствующую с моей ногу. Несколько минут она пребывает в спокойствии, каучуковая подошва спортивных ботинок «Конверс» твердо упирается в пол. Однако едва учитель музыки принимается петь, нога в ботинке начинает притопывать и потихоньку придвигаться к моей. По крайней мере, я ощущаю ее тепло. Когда музыка заканчивается, нога уже определенно ближе, чем была. И вдруг дело начинает осложняться. Я решаю, что мне следует отодвинуть свою ногу — из уважения к нему, просто на тот случай, если ему кажется, что я проявляю излишнюю инициативу. Но потом я думаю, что это наверняка будет выглядеть грубо, ведь если он придвинул ногу ненамеренно, то я как бы обвиню его в излишней физической близости, если попытаюсь отодвинуться!

Я скашиваю глаза, чтобы посмотреть на другую его ногу — не прижата ли она аналогичным образом к ноге сидящего по другую сторону от него папаши, и испытываю разочарование: так оно и есть. Возможно, он действует в обоих направлениях! Это резко отрезвляет меня: что за мысль?! Я начинаю усиленно думать о Томе, его работе, как он старается найти выход из бюрократического тупика с плановым отделом в Милане. Я представляю себя стоящей подле его письменного стола и разглаживающей средним пальцем складку между его бровей, в то время как он разговаривает с итальянским коллегой о последнем камне преткновения, мешающем утверждению плана. Однако Том не хотел бы видеть меня в Италии. Я это знаю — когда я звоню ему на работу, он старается побыстрее от меня отделаться. Я сочувствую ему по поводу стресса, но возмущаюсь тем, что эта работа съедает его целиком. Как бы то ни было, размышления о Томе возвращают действительности ее прежний смысл.

Только когда я снова начинаю вести себя как взрослый разумный человек, озабоченный тем, что приготовить на обед и как бы успеть с ребенком в парк по дороге домой. Прирученный Неотразимец принимает исходное положение, сев нога на ногу, в результате чего я теперь соприкасаюсь с ним не только бедром, но и значительной частью ягодиц.

Он наклоняется и шепчет мне в ухо:

— Вы сегодня без пижамы, а тут просто парилка!

«Он что, тоже думает о запретных удовольствиях в отелях Блумсбери?» — проносится у меня в мозгу. По словам Эмми, там полно таких плавящихся в горниле любовных интрижек.

— Это, должно быть, заварочные чайники, — отвечаю я и ищу сексуальный подтекст в слове «чайник», но такового не нахожу. Теперь мои мысли мчатся со скоростью плейеров «ай-под», кроликов «Энерджайзер» и беспроводных зон: именно чего-то такого мне недоставало все минувшие годы! Первоклассники встали, чтобы трогательно спеть о том, что надо быть «маленькими, но крепкими»; потом они исполняют «Я — маленький чайник», после чего я слушаю их песнопение «Дорогой Господь и Отец человечества, прости нам наши безрассудства», и все встрепенувшиеся было фантазии одна за другой неумолимо гаснут.

После гимна директриса приглашает желающих сопровождать класс в поездке в «Аквариум».

— Я еду, — шепчет мне Прирученный Неотразимец.

— Поднимите, пожалуйста, руки и подойдите для получения информации, — просит директриса, размахивая конвертом.

Я вскакиваю — так быстро, как только могу, чтобы не уронить Фреда, и вскидываю руку вверх.

— Приятно видеть такой энтузиазм, — говорит директриса, и все оборачиваются, чтобы поглазеть на меня. В их глазах я читаю вопрос, кто я такая: страдающая от чувства вины, занятая по уши мамаша, пытающаяся таким образом компенсировать свое неприсутствия в жизни класса, или же одна из тех сверх меры радеющих о развитии чад мамаш, пичкающих деток вместо десерта алфавитными макаронами, с тем, чтобы их питомцы упражнялись в чтении и за чаем? Истина лежит на поверхности, я ринулась по одной простой причине: это же собирается сделать мой сосед, и я думаю, он меня понял. Только что в том плохого?

Вставая, я мельком взглядываю вниз, дабы уточнить, какие именно на мне джинсы: обещающие удлинить ноги или же те, что подтягивают задницу? И с ужасом обнаруживаю, что это вовсе не моя нога льнула к бедру Неотразимца, а некая выпуклость, выпирающая из моих штанов. Вчерашние панталоны! Я чувствую, как мое дыхание убыстряется, но нет никакого способа избежать непредвиденного поворота событий. Мысленно я проклинаю возвращение облегающих джинсов — ведь даже с помощью щипцов невозможно было бы быстро вытащить панталоны через штанину.

— Что это? — интересуется Само Совершенство, взгляд на одежду у которой — как у стервятника, готового разорвать добычу. Этим своим взглядом она с подозрением впивается в мою ногу.

— Это такое приспособление, — слышу я свой голос, чувствуя, как бисерины пота скапливаются над моими бровями. Я вжимаюсь в курточку Фреда.

Прирученный Неотразимец смотрит на меня с интересом.

— Оно не взрывается? — конкретизирует он свой интерес.

— Это… для снятия стресса. Если вы чувствуете беспокойство, вы нажимаете вот тут! — Я стойко парирую выпад, остервенело давя на бугор из ткани.

— Антистрессовый мяч? — с сомнением произносит Неотразимец.

— Он самый, — уверенно отвечаю я.

Они оба перегнулись через Фреда, чтобы потрогать дивное изобретение; загипсованная мужская рука тяжело возлегла на мое колено. В любой другой ситуации такое вторжение в мое личное пространство было бы однозначно квалифицировано как акт наивысшей сопричастности.

— Пожалуй, я уже чувствую себя чуть более расслабленным, — говорит Прирученный Неотразимец не без сарказма.

— Не уверена, что ощутила что-либо, — возражает ему Само Совершенство.

— Миссис Суини, не подойдете ли вы сюда? — отчетливо взывает директриса, выворачивая туда-сюда шею, чтобы рассмотреть, что тут у нас происходит. Сотни глаз сверлят меня. Я продолжаю манипулирования, и, наконец, наступает освобождение: мне удается пропихнуть предательские панталоны почти к самой щиколотке, свидетельством чего из-под штанины высовывается ярлык «Эм-энд-эс». Я резко наклоняюсь, чувствуя, как кровь прихлынула к моей голове, и захватываю пальцами край ярлыка. Изловчившись, одним движением срываю его, истаю, непринужденно кладу ярлык в сумку и продвигаюсь по ряду, неся на одной руке спящего Фреда. У меня стучит в висках, я обливаюсь потом, но мысль о целом дне в «Аквариуме» с Неотразимцем наполняет меня оптимизмом.

Возвращаясь с конвертом на свое место, я ловлю на себе его взгляд: так смотрел на меня в первые годы наших с ним отношений Том. Глаза настороженные, рот расплылся в улыбке, скрывающей противоречивые чувства. И сидит он, сжавшись, будто стараясь занять как можно меньше места, вся его поза выражает тихое недоверие. Он ничего не говорит, лишь осторожно пропускает меня, следя, чтобы мы друг друга как-либо не коснулись.

— Это полная дрянь, — шепчет мне в ухо Само Совершенство, едва я опускаюсь на стул, — эти ваши панталоны «Эм-энд-эс». Даже моя мать такие больше не носит. Но не волнуйтесь, я уверена, никто ничего не заметил. Впрочем, если кто и увидел, то «М» может означать «Майла». — Как мило! Она старается меня успокоить, это отрадно. Хотя я понятия не имею, кто такая Майла.

И вот мы встаем, чтобы покинуть зал. Как безупречно она выглядит! Чудесное платье с большим запахом, ботинки до щиколотки на головокружительно высоком каблуке. Прокладывая себе путь вдоль ряда стульев, она делает грациозный шаг в сторону, и я отмечаю про себя, что ее хрупкий облик почти лишен трехмерных измерений. Тонка, как бумажный лист! Однако уверенно продвигается вперед. И нет опасения, что вот-вот опрокинется, даже под внушительным весом длинного коричневого пальто из овчины, которое она не снимала в течение всего мероприятия.

— От Джозефа. Подарок мужа, своего рода извинение за то, что он был так долго без меня летом, — говорит она, когда мы подходим к остановке, уловив, что именно явилось предметом моей зависти. Но на самом деле то, чему я позавидовала по-настоящему, было не само пальто, а его чистота. На нем ни пятнышка! Ничего того, что намекало бы на утреннее меню ее детей — никаких следов от джема, а также клякс от авторучек, оставленных в кармане без колпачка, а еще — распоротых швов, надрывов или иных изъянов. Губная помада и пудра совсем не видны на ее лице, хоть она ими явно воспользовалась. Но лишь чтобы оттенить совершенство. Она даже пахнет безупречно, не тем, что рекламируют модные глянцевые журналы, а чем-то вне времени — элегантная формула, усовершенствованная поколениями. Она недосягаема, законченный идеал, соответствие которому, кажется, не требует от нее никаких усилий. А Прирученный Неотразимец? О, он спешит в противоположном направлении, даже, несмотря на то, что это более длинный маршрут. Последнее, что я успеваю заметить, — это как он едет на велосипеде по Фитцджонс-авеню, так быстро, как только возможно со сломанной рукой.

Глава 4

Этот может и кобылу украсть, а тот не смей и через забор глянуть

В пять часов утра следующего дня, распростившись с надеждой поспать еще немного, я перегнулась через Тома, чтобы взглянуть на один из его будильников. Тот, что слева на его прикроватном столике, — электрический, он подает сигнал ровным механическим голосом, повторяя одну и ту же фразу: «Том, встапай!» Будильник справа работает на батарейках, его Том забрал у Сэма, когда тот был еще мал, чтобы что-то понимать в этом. На будильнике кроличья мордочка, и если его вовремя не выключить, то он, звоня, «дотанцует» до края стола и свалится на пол, столь оглушителен его звонок.

Справедливости ради надо сказать, что с тех пор как мы вместе, мы никогда не просыпали. Ни одни из часов нас не подводили, и в тех редких случаях, когда наши дети позволяют нам доспать до семи утра или поспать подольше, нас будит целый хор сигналов. Несколько раз случалось, что я порывалась перевести стрелки на час назад, чтобы убедить Тома, что мир не рухнет, если мы будем начинать все на час позже.

Впрочем, бессонница позволяет не торопясь пересмотреть устаревшие аргументы. Конечно, утром обо всех умозаключениях забываешь, и все, что остается, — это неприятный привкус во рту, а настойчивая, никогда не прекращающаяся внутренняя полемика вновь и вновь повторяется такими вот ночами, как сегодняшняя. Сегодня я возвратилась к «старой фаворитке», одной из главных тем наших споров, которые вертятся вокруг моих опозданий и веры Тома в то, что все в мире хорошо, если делается вовремя. Очень хорошее качество для архитектора и гораздо менее привлекательное — в муже.

Последний раунд имел место в кладовой дома моих родителей в Мендипсе, за несколько недель до злополучной поездки в кемпинг в Норфолк. Если составить диаграмму важных семейных событий, то кладовой на ней отводилась бы чрезвычайно важная роль в качестве фона происходящего. Именно там много лет назад я сообщила маме, что выхожу замуж за Тома, и она поздравила меня со слезами на глазах, прежде чем сказать: «Ты, наверное, понимаешь, что если бы ты была химическим экспериментом, то взорвалась бы?..» И в этот момент вошел мой отец, бормоча о нестабильных элементах и превосходстве эксплозии, силы высвобождающейся во время взрыва и выходящей наружу, над имплозией, взрывом, направленным внутрь, как о способе побуждения к браку. «Каждое действие вызывает противодействие», — сказал он мудро.

Не помню точно, как началась та ссора между мной и Томом, однако в моей памяти прочно запечатлелось воспоминание, что кафель у меня под ногами был холодным, меня знобило, но все же я и сквозь холод чувствовала неприятный запах гниения от старого куска сыра «Стилтон», оставшегося там с предыдущего Рождества. Мы же с Томом искали банку кофе.

— Не могу понять, как твои родители могут обходиться без такой важной вещи, как кофе, — произнес Том, отскакивая в сторону, когда мышеловка щелкнула у самого его ботинка. — Этот продукт должен быть одним из основных в любой кладовой, особенно кладовой такого размера.

— Их больше занимают другие проблемы, — возразила я, пытаясь отвлечь его внимание.

— Например, их неспособность делать что-либо вовремя, даже на нашей свадьбе, — сказал он.

— В жизни есть много гораздо более худших вещей, чем опоздание, — снова возразила я ему, будучи совершенно в этом не уверенной. Должна ли я чувствовать удовлетворение оттого, что дискуссия вышла за пределы темы кофе, или прийти в уныние от ее нового направления? Ведь я знала, что критика в адрес моих родителей, в конечном счете, направлена на меня, а не на них. Затем, поскольку он проигнорировал мой выпад, я добавила: — На самом деле это невежливо — являться раньше времени. Почему бы нам не добавить немного разнообразия в нашу жизнь и в течение следующих четырех недель в качестве эксперимента не приходить на полчаса позже?

— Ты призываешь нас рисковать, Люси. Мы находимся на той стадии жизни, когда это больше неприемлемо. Мы — порождения наших привычек, которые создают нам комфорт и удобства. Как старые диваны.

Должно быть, я посмотрела на него скептически, поскольку он стал более откровенным.

— У дивана в гостиной в правом углу ослабла пружина. В центре на спинке липкое место от конфеты, которую раздавили когда-то давным-давно — думаю, это был лимонный шербет, есть также дыра, которая становится все больше и больше, потому что кто-то из детей использует ее как тайник, чтобы прятать там деньги.

Я не могла поверить, что он все это заметил.

— Даже при том, что это должно несколько раздражать, этого не происходит: привычные дефекты действуют успокоительно. Разве ты не заметила, что я больше ничего не говорю, когда ты в очередной раз теряешь кредитную карту?

Глаза смело смотрят вперед. Дыхание нормальное. Брови неподвижны. Все мышцы лица под контролем.

— Я просто подумала, ты стал понимать, что потеря кредитной карты не такая уж большая проблема, — пробормотала я, но его лицо было непроницаемо.

— Как только ты понимаешь, что не бессмертен, в заведенном порядке находишь успокоение, Люси. Вспомни, как ты была расстроена, когда муж Кэти ушел от нее. Молчишь? И потом, ты никогда не жаловалась на то, что приходишь рано. На самом деле, Люси, ты не любишь перемен. И тебе очень не понравится, если я вдруг начну опаздывать.

И по обыкновению, все закончилось тем, что я с ним согласилась. Потому что он, вероятно, прав.

Том проспал всю ночь в одном положении — на животе, разметавшись и обнимая подушку. Мне же на другой половине постели выпали обычные ночные испытания. Рядом со мной пристроился вездесущий Фред, и около половины второго я резко просыпаюсь от его плаксивого скрипа мне в самое ухо: «Хочу, чтобы ты обняла меня! Прямо сейчас!»

Через час весь в слезах пришел Джо и объявил, что ему страшно.

— Я стал какой-то маленький, я уменьшился, пока спал, — прохныкал он, стискивая мою руку с такой силой, что утром я обнаружила на ней следы от его крохотных пальчиков.

— Уверяю тебя, что ты все тот же, — убеждала я. — Посмотри на свою руку, она занимает в моей руке столько же места, как и вчера, когда мы шли в школу.

— Зато ноги стали короче и болят, — произнес он так обыденно, что я невольно усомнилась: а может быть, он прав?

— Это оттого, что ты растешь, — выдала я заготовку для объяснения любых таинственных ночных болей. — У папы и у меня тоже такое было.

— Откуда ты знаешь, что болит не оттого, что я уменьшаюсь? — настаивает Джо. — Бабушка же сейчас меньше, чем была. И я к утру стану таким маленьким, что ты меня и не заметишь, — почти шепчет он. — И тогда меня сможет съесть любая собака по дороге в школу.

Делать нечего. Я встаю с кровати и веду его вниз по лестнице к кухонной двери, где Том периодически отмечает, как растут наши дети.

— Посмотри, ты сейчас даже выше, чем в последний раз, когда мы тебя измеряли! — Я показала ему отметку.

Он сонно улыбнулся и обнял меня. Мы медленно пошли назад в постель, и я уговорила его заснуть, пока еще не заявила о себе моя частая гостья — предутренняя бессонница.

Пытаясь подсчитать, сколько же времени мне удается поспать, я сбилась и махнула рукой, остановившись на пяти с тремя четвертями. Застигнутая на границе между глубоким сном и полным бодрствованием, я ощущаю в животе провал, сосущее беспокойство, поселившееся во мне, но происхождение его мне не ясно. Я начинаю методично прокручивать в голове все последние события, накопившиеся к этому времени. Задержки месячных у меня нет. Я помню, где припарковала свой автомобиль. Я спрятала свои сигареты. Вчерашний спектакль с панталонамми? Но я уже сумела засунуть воспоминания о нем в самые глубокие тайники подсознания. Некоторые события столь ужасны, что копаться в них себе дороже.

И тут я вспомнила. Этим утром надо сдать творческую работу Сэма «Шесть великих художников мира». Три части уже сделаны, осталось сделать еще три. Одним движением я вскакиваю с кровати, ошарашив размягченные мускулы внезапным рывком.

Скверно, но поправимо. Стараясь делать все бесшумно, я несусь в свободную спальню и натягиваю халат, висящий с обратной стороны двери. Тот самый халат, что и надела, когда в первый раз встретилась с Томом. Халат напоминает ковер с грубым ворсом — длинный, лохматый, его невозможно почистить, подарок моему будущему мужу от его матери, когда Том был подростком. Его появление, следовательно, датируется даже более ранним числом, чем мое появление на сцене, он же теперь выполняет свои функции лишь в кризисные моменты жизни. Мысли о прежнем Томе, каким он был до встречи со мной, обычно заставляли меня ревновать его ко всему, чего мы не делали вместе. Но сейчас я пытаюсь извлечь из всего этого наслаждение. В браке есть ситуации, когда неизвестное гораздо интереснее, чем известное. Например, я пытаюсь склонить его повторить со мной сексуальные подвиги, которые он совершал с женщинами — моими предшественницами; но он слишком благороден, чтобы потворствовать моим неодолимым желаниям.

В ворс халата въелись пятна, внизу с одной стороны есть даже какие-то заплатки и проплешины — все это, как мне представляется, следы тайных юношеских увлечений Тома. Такой отчет о его подростковых годах гораздо информативнее, чем множество слайдов и невразумительных фотографий, сделанных его матерью.

Это привет из эры печатной графики Лоры Эшли и отчетов о «Статус-кво». Я нащупываю что-то в кармане и, наполовину уверенная, что увижу сейчас какую-нибудь затертую страницу с фотографией пышногрудой модели из журнала «Плейбой» 1978 года, извлекаю на свет листок с печатным текстом. Ошибиться сильнее было невозможно! Страница из старого издания госпожи Битон! Я пробегаю глазами пару предложений: «Нет более сильного источника семейных неурядиц, чем дурно приготовленные обеды и неопрятность домохозяйки. Мужчин теперь великолепно обслуживают где бы то ни было — в клубах, хороших закусочных и столовых, — поэтому чтобы конкурировать с их соблазнами, хозяйка должна отлично знать теорию и практику кулинарии, а также быть сведущей во всех других областях искусства создания и поддержания уютного дома».

Миссис Битон должна за многое держать ответ, думаю я про себя, уныло засовывая клочок бумаги глубоко в карман халата. Как он сюда попал? Я пытаюсь вспомнить, когда халат был востребован в последний раз. Обычно в этой комнате останавливалась моя свекровь, когда приезжала к нам. Я делаю для себя заметку поразмышлять над этой находкой позже. Неужели Петра пыталась послать мне, таким образом, предостережение? Впрочем, в данный момент у меня есть другие, более первостепенные вопросы. Спустя несколько минут я уже забываю о существовании этого.

За порогом спальни я натыкаюсь на Фреда. Он бредет по проходу, отчаянно спотыкаясь, и трет глаза. На данном этапе его можно было бы уговорить снова лечь в постель. Однако он чувствует степень моего волнения, замечает, что я закутана в какую-то незнакомую хламиду, и протестует, заявляя, что тоже хочет со мной вниз. Внизу в кухне я оцениваю ситуацию, пока ищу кисти и краски, резко открывая и закрывая шкафы и еле слышно бормоча себе под нос: «Дега — сделано. Гойя — готово. Констебль — тоже». Фред возбужденно повторяет за мной каждую фразу, смекая, какую выгоду сулит ему это неожиданное изменение в его утреннем распорядке. Я водружаю его на стул за чертежный стол Тома и вручаю ему ножницы, коробку с красками и другие запрещенные сокровища. «Хоть бы что-нибудь сработало! Хоть бы что-нибудь сработало!» — повторяю я про себя как заклинание. Ведь даже в семьях, где телевидение разрешено только по выходным, матери иной раз прибегают к недозволенным приемам, чтобы выкроить несколько дополнительных минут, от которых зависит то, сложится или не сложится текущий день, да что там день — весь остаток их жизни, ибо детали, иногда совсем незначительные, казалось бы, имеют огромный резонанс. Эффект бабочки!

Должно быть, я произвожу шума больше, чем думаю, поскольку в разгар этого прилива активной деятельности на кухне появляется Том.

— Я должна сделать Ван Гога, Джексона Поллока и Матисса, — объясняю я, шурша папиросной бумагой у него перед носом, — и все к восьми часам.

— Что ты делаешь, Люси? Идите спать, оба. Вам приснился кошмарный сон об абстрактной живописи, — говорит он. И замечает в руках у Фреда ножницы. — Зачем ты его разбудила?

— Я? Разбудила? Да мне гораздо проще сделать все самой. Но пусть он вырежет кусочки папиросной бумаги для коллажа в стиле Матисса!

— Звучит на первый взгляд логично. Но с моей точки зрения, это нельзя считать разумным объяснением происходящему.

— У Сэма творческая работа. Ее надо сдать сегодня. Он сделал половину, но, к счастью, я вспомнила про остальное. И если Сэм не закончит работу, держать ответ придется мне.

— Но ведь не Сэм все делает, а ты вместо него!

— Так быстрее. И меньше беспорядка. Если оставить все ему, он никогда не закончит. Но главное другое: если он не сдаст вовремя работу, это будет упреком мне как матери.

— Люси, это нелепо! Да кто осудит тебя?

Я положила краски и глубоко вздохнула.

— Вот как раз здесь ты заблуждаешься. Если Сэму что-то не удается, это отражается на мне. Просто такова природа материнства в этом новом тысячелетии, — отмечаю я, размахивая в воздухе кисточкой, дабы проиллюстрировать свою точку зрения.

— Опусти кисть, Люси. Посмотри, что ты сделала с моей пижамой, — говорит Том.

Пижама покрыта мелкими пятнышками красной краски. Фред прикрывает ладошкой рот и хихикает, как это делают дети, когда чувствуют, что родители теряют над собой контроль.

— Многие родители, по большей части матери, но также некоторые отцы, придут сегодня с проектами своих детей «Художники мира», сделанными уже в виде презентации на компакт-дисках.

— Но это не творческая работа родителей, — говорит он, захваченный врасплох. — Так или иначе, ты никогда не смогла бы сделать это. Фактически не мог бы и я.

— Вот именно. Поэтому самое малое, что я могу сделать, — это закончить начатое.

— Вероятнее всего, мы столкнемся с тем, что он вот-вот отрежет себе ухо! — Том указывает на Фреда, упоенно щелкающего ножницами.

Том оглядывает кухню и хмурится: повсюду пятна краски — на поверхности стола, на стене.

— Как ты умудрилась развести такую грязь?

— Это Джексон Поллок, — объясняю я. — И выглядит это совсем неплохо. — Я показываю ему работу, законченную только что. — Могло быть и хуже, если бы Сэм выбрал Дэмиэна Хёрста.

— Разделка карпа вызвала бы меньше грязи, чем это. Люси, если бы ты записывала подобные детали, все было бы гораздо проще.

— А ты можешь вообразить, о скольких мелочах мне приходится помнить в течение дня? Ты обращаешь внимание лишь на то, о чем я забыла!

— Мы не на осадном положении, когда невозможно что-либо планировать.

— Ты — нет. А я — да! Я живу как в осаде, — говорю я, ничуть не лукавя.

— Но ты каждый день делаешь одно и то же. Знаю, это скучновато, но разве нельзя каждое утро просто повторять некую формулу?

— Ты не можешь себе представить, сколько всего мне нужно переделать за один-единственный день, только чтобы держаться на плаву. Причем заранее известно, что всего успеть я не могу, и что в любой момент все может развалиться, как карточный домик.

— Каким образом? — осторожно осведомляется он.

— Драки вспыхивают как пожар. Что-то разливается, что-то ломается, теряется, вечно что-то случается, к чему никогда нельзя быть готовым. А эти необъяснимые болезни?! Происходят события, которые отбрасывают тебя на месяцы назад. Например, ветряная оспа. Помнишь? Я несколько недель не могла выйти из дома. И все же какая-то часть меня страстно желает этого неожиданного, потому что, в конце концов, это хоть как-то вырывает меня из рутины и придает азарта в мою жизнь.

Том ошеломленно взирает на меня.

— Ты хочешь сказать, что элемент скрытого хаоса для тебя привлекателен? — спрашивает он, силясь понять, о чем я говорю. — Тогда все абсолютно безнадежно.

Он пристально смотрит на меня этим своим странным взглядом — искоса, слегка приоткрыв рот, словно пытается сдержать слова. Это совсем не естественно для мужчины, который любит оставлять за собой последнее слово.

Входит Сэм, Он уже полностью одет в школьную форму и держит в руке крикетный мяч, который периодически подбрасывает в воздух и ловит. Его карманы набиты футбольными карточками. Я делаю для него тост — с джемом, без масла — и, по меньшей мере, пять раз прошу его прекратить бросать мяч во время еды. Потом спрашиваю себя, а может быть, это и не плохо — поощрять мальчика к выполнению сразу нескольких задач. Например, он вырастет и будет уметь с легкостью готовить брокколи, менять подгузники и разговаривать о работе — и все это одновременно. А пока что после нескольких кусков тоста он любезно соглашается написать короткий текст, сопровождающий каждое произведение искусства. Я беру один и читаю: «Винсент был очень азартным человеком. Если бы он занимался крикетом, то, вероятно, не отрезал бы себе ухо. Матисс, несомненно, был любителем крикета».

Я решаю ехать в школу на машине, чтобы досушить рисунки на отопителе в салоне и испытать хоть немного комфорта в удобном водительском кресле — после утреннего напряжения.

— Можно ли рассматривать завершение задания как маленький шаг для одного человека, но гигантский прыжок для человечества, мама? — интересуется с заднего сиденья Сэм.

— Сэм говорит про майора Тома? — спрашивает Джо.

— Что-то вроде этого, — отвечаю я сразу на оба вопроса.

— Почему ты все время говоришь «что-то вроде этого»? Разве нельзя сказать, правильно это или нет? — добивается ответа на свой вопрос Сэм.

— Жизнь чаше всего серая, — вздыхаю я. — Белых и черных полос в ней немного.

— Если только ты не зебра, — говорит Джо. И замолкает. Но я знаю, он хочет сказать что-то еще. — Может быть, майор Том добрался до Луны, и там было так красиво, что он там остался.

Я замечаю, что улицы сегодня какие-то очень уж пустынные. Запечатанной в автомобиле с включенным обогревателем и вентилятором, дующим во всю мощь, легко почувствовать себя отрезанной от всего мира. Остановившись на следующем перекрестке, я вижу толпу родителей с чадами — лица у всех неестественно радостные, этакая масса коллективного дружелюбия. Внезапно я с ужасом вспоминаю, что сегодня День поддержки безопасности пешеходного и велосипедного движения. А я совсем об этом забыла. Придется вспомнить про детское ожирение, глобальное потепление и перегруженные дороги. Я уменьшаю мощность обогрева и объясняю детям ситуацию:

— Разъезжая на автомобиле, мы выбрасываем в атмосферу вредные химические соединения. Сегодня множество детей в Лондоне идут в школу пешком, чтобы показать, что они к этому неравнодушны. Я забыла об этом. Мы опаздываем, поэтому едем на машине. Но если вы заберетесь в багажник и полежите там до тех пор, пока я не разрешу вам выходить, мы, возможно, сможем выйти из положения.

Я натягиваю детскую шапочку «Человек-паук» — это шапочка Джо — и съезжаю ниже уровня приборной панели, чтобы проехать двести метров до школы. Мы терпеливо ждем разрыва в потоке шагающих по тротуару родителей.

На глаза мне попадается Буквоедка. В тяжелых туристических ботинках и с рюкзаком за плечами, она широким шагом идет по дороге. Их дом в нескольких милях отсюда. Вряд ли она пришла сюда пешком, но, судя по ее целеустремленному виду, это именно так. Как раз в тот момент, когда она поравнялась с нашей машиной, Фред встает и начинает стучать в стекло. «Помогите, помогите!» — кричит он.

Я пытаюсь оторвать его от окна, но он протестующе царапает стекло своей маленькой ручкой. К стеклу прижимается нос, один из тех вздернутых, немного высокомерных носов, на котором никогда не бывает веснушек, поскольку он всегда защищен от солнца широкополой шляпой и защитным кремом «Фактор 40». Затем пара широко распахнутых немигающих глаз пытается сфокусироваться на маленьком личике внутри салона. В целом выражение лица «за бортом» омерзительное, и Фред начинает орать еще громче.

— Кто-то запер ребенка одного в автомобиле! — кричит на всю улицу Буквоедка. Несомненно, она из тех, кто в экстренных случаях добровольно берет на себя бремя ответственности. — Нужно сообщить в школу! Вы тут не подежурите? — обращается она к кому-то.

Я слышу, как затихает буханье ее ботинок, и закрываю глаза, упражняясь в технике глубокого дыхания. Надеюсь, стекла в автомобиле достаточно запотевшие. Через некоторое время я слышу еще один голос со стороны проезжей части:

— Вы посмотрите, сколько мусора на переднем сиденье! Яблочные огрызки, шоколад, пластиковые тарелки — невероятно! А что это за жуткие рисунки? — О, Само Совершенство…

— А это не автомобиль Люси? — слышу я голос Прирученного Неотразимца — при иных обстоятельствах он был бы таким желанным! Но не сейчас.

С группой поддержки во главе с директрисой возвращается Буквоедка.

— Миссис Суини, вы там?

С торжественным видом я покидаю авто.

— Мы воссоздавали инсталляцию в духе Трейси Эмин для проекта «Художники мира». Ее название — «Неприбранный автомобиль». — Я говорю взволнованно.

Директриса радостно всплескивает руками:

— Как изобретательно! Мы должны сделать несколько фотографий. Хорошо придумано, миссис Суини. Очень образно! Очень умно!

Она берет за руки двоих старших и ведет их к школе. Сэм бегом возвращается.

— Мама, напомни, пожалуйста, чего я не должен говорить, — шепчет он.

— Не говори, что три из шести рисунков сделала я. И что наша машина всегда так выглядит. Я не прошу тебя лгать, а только экономно обходиться с правдой.

— Это и есть серая ситуация?

— Да.

Стоя на тротуаре и вцепившись Фреду в капюшон куртки, я на краткий миг закрываю глаза. Маленькая передышка. Еще нет и девяти. Когда через мгновение я открываю глаза, Фред со спущенными до щиколотки штанами писает на колесо.

— Мое колесо! — гордо говорит он, но я хватаю его в охапку и затаскиваю назад, в «пежо».

Повернув голову, я вижу, что позади нашего автомобиля на своем велосипеде пристроился Прирученный Неотразимец. Его ноги вывернуты в коленях, на сломанной руке висит шлем. На нем джинсы, он в меру взъерошен и растрепан, его белая футболка вылезает из-под несколько тесноватого ему зеленого пиджака прямого покроя. Вряд ли ему есть дело до производимого впечатления, однако я думаю, что ему все же не безразлично, как он выглядит: обычно, сняв шлем, он тщательно приглаживает волосы, прежде чем предстать перед родительницами.

Там, где разошлись полы пиджака, я вижу наметившееся брюшко, футболка над животом слегка морщинится.

— Это из гардероба моей жены, — сообщает он, оправдываясь, когда ему становится ясно, что я его изучаю, и проводит рукой по пиджаку, как будто приглаживая его по фигуре. Несмотря на это и, несмотря на его северо-лондонскую одержимость красно-белой фасолью борлотти и ездой на велосипеде с фанатизмом, граничащим с религиозным, есть в нем что-то безнадежно непрезентабельное и прямо-таки неприличное. — Хорошо вам думать на своих-то двоих, — произносит он, перекидывая правую ногу через раму и слезая с велосипеда.

Я не могу определить, комплимент это или вызов, но уверена, мне надо немедленно возвращаться домой, ибо это мелкое замечание будет резонировать во мне гораздо дольше, чем следовало бы, с бесконечными повторами, до тех пор, пока не приобретет значение, которого он вовсе не имел в виду. И вдруг я понимаю, что моя свекровь не совсем права. Воображение, взращенное на любви к мужу, гораздо бледнее воображения, возделывающего безбрежное поле не встречающих взаимности фантазий. Пытаясь скорее закончить, а не начать беседу, я, наконец, реагирую:

— Годы практики, Роберт! — как мне кажется, сухо и лаконично.

Стоит утро одного из тех дней ранней осени, когда уже достаточно холодно, так что при дыхании виден пар. Когда я произношу свою реплику, два туманных облачка у самых губ смешиваются в одно. На мне никакой косметики, и я чувствую, как разрумянились мои щеки.

— Извините, я вчера торопился, — говорит мой визави. — У меня, знаете ли, производственный кризис. Не могу нащупать подходящую структуру книги, а американцы хотят выпустить ее до кинофестиваля «Сандэнс» в следующем году.

Могло бы показаться, что он хвастается, но нет — он явно пытается завязать разговор.

— Я сейчас пишу о сапата-вестернах, — продолжает он. — О тех, что рассказывают о времени мексиканской революции, например, «За пригоршню динамита», но хотя они и были навеяны мексиканской историей, ничто больше, пожалуй, их с Латинской Америкой не связывает…

Я понимающе киваю.

Однако использую эту его необычную разговорчивость, чтобы беспрепятственно есть глазами его правую руку, высунувшуюся вдруг из рукава жениного пиджака, — он энергично жестикулирует, стараясь ярче донести до меня смысл того, что говорит.

На мой взгляд, нет другой части мужского тела, которая столь верно характеризовала бы ее обладателя. Я бы даже рискнула пойти еще дальше, утверждая: взглянув на руку мужчины, можно почти безошибочно сказать, каков, он сам. Можно представить тело, угадать характер, сделать вывод о том, сколько времени он проводит в тренажерном зале и давно ли был за границей. Рука Прирученного Неотразимца почти безукоризненная — среднего размера, сильная, не короткая, с нормальным количеством волос, что выглядит мужественно; но достаточно бледная и худая — это в значительной степени гарантирует отсутствие волос на спине. Я улыбаюсь.

— О чем вы думаете? — спрашивает он.

— Все это очень многое объясняет, — говорю я загадочно. — Мне нравится Серджио Леоне.

— Замечательно, — отвечает он, одергивая рукав, — но я спрашивал о другом. Я сменил бы тему раньше, если бы мог заметить, что ваши глаза поскучнели. Впрочем, не важно. Так бывает всегда, пока я не начинаю говорить о Бенисио дель Торо, к этому женщины обычно проявляют интерес. А спросил я, не собираетесь ли вы выставить свою кандидатуру на школьных выборах в качестве представителя от нашего класса и войти в состав родительского комитета школы? Сам я не могу заниматься всем этим, времени ни на что не хватает, но я могу помочь вам, внести, так сказать, свою лепту. — Он на минуту замолкает. — Вы удивлены?

Даже если бы он попросил меня лизнуть ему руку, я не могла бы быть более изумленной.

— Хорошо, я подумаю. Мой младший уже начал холить в детский сад, и было бы самое время решиться на что-то подобное. Но мне не хотелось бы выглядеть слишком назойливой. — Звучит так правдоподобно, что я сама почти в это верю.

— Я буду голосовать за вас, — говорит он доброжелательно. — Изобэль тоже. Она сказала, что это будет по-настоящему интересно, если вы победите.

— О, она так сказала? — Хотела бы я знать, какие мотивы у Привлекательной Мамочки номер один.

— Я рассказал своей жене о вчерашнем происшествии… ну, э-э… об эпизоде с нижним бельем. Она считает, что это было очень смешно. Изобретательно. И я с ней согласен!

Интересно, в каком контексте они все это обсуждали? И какие определения он использовал? Рассказал ли он ей, что мы сидели так близко, что я чувствовала жар от его бедра? После того как он приготовил обед или когда они были в постели? Кстати, в чем она — в постели?

— И пижама! — слышу я. — Про пижаму я ей тоже рассказал.

Я знаю, что должна чувствовать удовлетворение от того, что он поделился всем с женой. Обещает зарождение дружбы. Я мгновенно представляю себе уютные совместные обеды вчетвером, семейные пикники на вересковой пустоши Хэмпстеда, даже совместный отдых за границей. Но я не желаю, чтобы в мои фантазии вторгались посторонние! Тем и хороша фантазия, что далека от реальности.


Вечером, лежа на одном краю софы, я наблюдаю, как Том на другом читает номер «Архитектс джорнал», вышедший на прошлой неделе. После почти годовой проволочки строительные работы по возведению его библиотеки в Милане наконец-то начались, и настроение у него теперь бодрое. Наши ступни соприкасаются. Перевалило за полночь. Дети в постели, а вместо ужина мы уничтожаем бутылку вина.

Через пару недель муж едет в Милан. Сообщает он мне об этом, как бы оправдываясь, стараясь продемонстрировать понимание того, какое тяжкое бремя падает на меня. Однако я знаю, что он в радостном возбуждении: сегодня он не инспектировал холодильник в поисках просроченных продуктов питания. Не было и никаких судебно-бухгалтерских экспертиз банковского счета, поисков штрафных квитанций за неправильную парковку или свидетельств других моих преступлений. Никаких вопросов по поводу новых царапин на боку автомобиля.

— Я установлю будильник так, чтобы утром ты не опаздывала. И оставлю сто фунтов наличными в ящике комода на тот случай, если ты потеряешь свою кредитную карту. Когда вернусь, буду вместо тебя сидеть с детьми. Носки себе куплю в аэропорту.

Чем меньше я говорю, тем более абсурдными становятся его предложения, однако я храню молчание.

— И мы никогда больше не поедем в кемпинг. В следующий раз мы арендуем дом. У нас никогда больше не будет такого ужасного отдыха. И возможно, мы даже будем в состоянии позволить себе оплачивать уборщицу дважды в неделю.

В ответ на это я даю всевозможные опрометчивые обещания:

— Я не буду врать по мелочам. Школьные формы буду готовить накануне вечером. Буду заглядывать в холодильник, прежде чем идти за покупками.

Тут звонит телефон, и начинаются деловые переговоры. Ответив на пятый звонок, Том в качестве компенсации открывает для меня еще одну бутылку вина.

— Это тебя, — говорит он на шестой звонок. — Какой-то родитель из школы. — Держа руку с телефоном на отлете, он удивленно приподнимает одну бровь.

— Скажи, что я занята! — шепчу я, но Том уже сует трубку мне в руки.

— Надеюсь, я не сильно помешал? — Прирученный Неотразимец. — Вы ужинаете?

Я хлопаю себя по щекам в отчаянной попытке протрезветь:

— Нет, нет, мы как раз закончили. — Язык у меня заплетается. — Немного тушеных овощей. Муж проглотил все в один момент — так вкусно.

Том смотрит на меня в изумлении.

— Ты опять врешь? Скажи ему, что ты указала неправильный месяц в банковском приказе о выплате денег и что в холодильнике у нас только репчатый лук и банка джема, — бормочет он ошеломленно и, шатаясь, начинает приближаться ко мне. В его глазах вожделение. — Мне нравится, когда ты пытаешься притворяться, это тебе очень плохо удается!

«Не сейчас, не сейчас!» Меня разрывает дилемма: окончить ли сексуальное воздержание, длившееся два месяца, или рискнуть отпугнуть Прирученного Неотразимца в самом начале нашей дружбы? Я пытаюсь оттолкнуть Тома ногой.

— Дело в том, — продолжает мой ничего не подозревающий собеседник, — что я предложил вашу кандидатуру в родительский комитет. — Все мои мысли о сексе мгновенно угасают. — Однако у вас уже есть соперница, и oнa обзванивает других родителей, чтобы настроить их против вас. Своего рода подрывная кампания. — Я силюсь переварить информацию. — Она говорит, что у вас нет опыта ведения дел, и что ваши необычные домашние привычки свидетельствуют не в вашу пользу.

— Это наша привлекательная мамочка, да? Я знала, что она не заслуживает доверия, — говорю я безнадежно заплетающимся языком. — Что ей известно о моих домашних привычках?

Том снимает футболку и показывает глазами на софу.

— Послушайте, мы сможем поговорить об этом в другой раз, — бормочет Прирученный Неотразимей, явно сбитый с толку моей манерой речи. — Но это не Изобэль. Это та, чьи дети изучают мандаринское наречие китайского языка.

Я слышу собственный голос, переходящий в крик.

— Буквоедка! Вот кто это! Перемирие кончено! — ору я в трубку.

— Послушайте, не убивайте вестника, — с тревогой в голосе ответствует моя погибель. — Я звоню, чтобы предложить свою кандидатуру в качестве рекламного менеджера кампании в поддержку вас.

Телефон замолчал, и я готова пересмотреть свой выбор между двумя мужчинами. Но не тут-то было. Раздается звонок в дверь. Посыльный, доставляющий интернет-заказы, выглядит слегка озабоченным.

— Где нам разместить ваш заказ? — спрашивает он Тома. — Разве это не итальянский ресторан? — Он вносит три больших мешка на кухню.

Том открывает один и присвистывает:

— Уму непостижимо… Ты не объяснишь, в чем дело?

— Я думала, что заказываю в штуках, а не в килограммах.

— Но заказывать тридцать красных луковиц?! Все, я иду спать!

Глава 5

Маленькая ложь рождает большое недоверие

Приближается зима, это я знаю точно, ибо изнурительная война из-за отопления уже началась. Я приоткрываю терморегулятор, когда Том уходит из дома, а затем не всегда вспоминаю, что надо вернуть его в прежнее положение до того, как он вернется. Но даже в удачные дни он обнаруживает мои уловки, положив руку на радиатор в коридоре у входной двери.

— У нас есть договоренность. И температура радиатора прямо пропорциональна степени обмана, — заявляет он однажды в пятницу вечером на исходе октября. Внизу в кухне Эмма открыла вторую бутылку вина и неохотно грызет картофельные чипсы «Литтл Беар» ввиду отсутствия чего-либо более подходящего. Дети наверху спят в своих кроватках.

— Знаю, мы договорились — в ноябре, но погода не зависит от нашего желания. Зима в этом году ожидается самой холодной из когда-либо зарегистрированных, холоднее даже, чем страшный мороз 1963-го, и я думаю, мы должны будем приостановить военные действия до весны, — обращаюсь я к нему на том языке, который, мне кажется, он понимает.

Стук в дверь. Том идет открывать. Я же быстро поворачиваю регулятор, всего на пару делений. Муж оборачивается. Я стою неподвижно, рука в воздухе чуть правее крана. Мы играем в «Замри…» Взрослый вариант игры…

— Хорошо, Люси, ты отвечаешь за отопление до весны, — неохотно соглашается он.

Думаю, он с облегчением воспринял известие, что с него сняли ответственность, хотя никогда не признался бы в этом.

В каждом браке есть свои секреты. Есть случаи серьезного обмана. Но есть и более мелкие прегрешения — безобидные хитрости. Несмотря на то, что Том женат почти десять лет, ему пока неизвестно следующее: я имею пять задолженностей по кредитам; автомобиль был украден вскоре после того, как я потеряла запасной ключ; я изменила ему на втором году наших отношений. Последнее можно квалифицировать и как серьезный обман, если не принимать во внимание то, что у него тоже было аналогичное происшествие.

Он открывает дверь и искренне радуется, увидев стоящую на пороге Кэти.

— Какой приятный сюрприз! — произносит он с чувством, будто ее появление здесь и впрямь неожиданно.

В то время как некоторые мужчины недолюбливают приятельниц своих жен, Том всегда находит моих подруг приятными, в результате они отвечают ему взаимностью. Кэти чмокает его и мчится через узкий коридор вниз, по пути обнимая меня. Она постоянно в движении. Такие люди всегда занимают очень много места, даже если сами маленького роста. Некая центробежная сила, увлекающая за собой всех. Кэти пришла с вещами: сумками, пакетами и портативным компьютером. Тома тоже увлекает этот поток, и он почти скатывается вниз по ступеням.

— Боже, как здесь жарко! — восклицает Кэти, обращаясь ко мне.

Пока я спускалась, она уже включила компьютер, выдернув из розетки шнур телефона. Пальто она еще не сняла.

— У тебя приступ трудоголизма? — улыбается Том.

— Нет, нет, нет, — возбужденно говорит Кэти. — Мне нужно показать вам фото моего следующего кандидата, я познакомилась с ним по Интернету.

Эмма со скучающим видом возлежит на софе.

— Не могла бы ты принести его сюда, Кэти, чтобы я не вставала?

— Конечно, — отвечает она. — В этом и состоит прелесть Интернета — мужчины не теряют комфорта и уединенности на своем любимом диване.

— Я действительно не могу понять, зачем тебе нужно искать мужчин по Интернету. Неужели ты не можешь познакомиться обычным способом? — спрашивает Том, открывая холодильник.

— Мужчины, с которыми знакомишься обычным способом, фатально испорчены, — говорит она.

— Ладно, есть несколько одиноких мужчин у меня на работе. Они кажутся вполне нормальными.

— Почему же тогда ты не представишь меня им? — требовательно реагирует Кэти. — У меня как раз одно за другим свидания.

Множество крошечных физиономий размером с почтовую марку появляются на экране. Она указывает на одну из них:

— Что выдумаете? Это было нелегкое решение. Слишком большой выбор!

— Трудно сказать. Я думаю, все основные детали лица ни месте, что для начала уже неплохо, — отвечаю я, косясь на экран.

Она начинает увеличивать изображение до тех пор, пока, кадр за кадром, лицо не обретает отчетливую форму, и мы констатируем правильной формы, может быть, несколько великоватый нос, короткие, на вид колючие каштановые волосы и смелые карие глаза.

Когда лицо увеличивается почти до натуральной величины, мы сидим рядом и молча разглядываем незнакомца. Немного морщинок на лбу и вокруг глаз.

— Абсолютно твой тип, — говорит Эмма.

— Ну, он определенно большой ходок, — заключаю я после долгого молчания.

— С чего ты это взяла?! — восклицает Том из глубины холодильника.

— Просто есть что-то такое в этих морщинках на лбу… Они не от того, что он слишком много смеется или чем-то сильно озабочен, такие появляются тогда, когда ты слишком часто пробуждаешься по утрам и не можешь вспомнить, где ты и с кем.

Том фыркает и продолжает свое турне по холодильнику.

— На самом деле Люси в большинстве случаев бывает права по поводу таких деталей, Том, — говорит Кэти. — Она оказалась права насчет моего мужа еще задолго до того, как появились признаки его вины. Так или иначе, разве он не великолепен? Он юрист, тридцать семь лет, живет в Эрлс-Корт, что может быть лучше? Единственный камень преткновения — это то, что он надеется, будто я буду носить короткую стрижку «под мальчика».

— Это разочаровывает, — говорю я. — Но по нему этого не скажешь.

— А как должен выглядеть мужчина, которому нравятся женщины со стрижкой «под мальчика»? — В голосе Тома неподдельное любопытство.

— Если в плоскости моды — он никогда не покидал восьмидесятые. Скорее всего, он носит брюки основных цветов и броуги даже в выходной день на побережье, — рассуждает Эмма. — Зимой он напяливает теплые норвежские свитера диких расцветок. У него ответственная работа с надежной зарплатой, и по выходным он не прочь сыграть партию в гольф. И он никогда не делал себе «дорожку» из кокса. Читает «Телеграф». И не любит говорить непристойности в постели, по крайней мере, женщинам.

— Однако это очень сильное обобщение, — замечает Том.

— Вовсе нет, это азбучная истина, — возражает Эмма. — А не хочет ли он снабдить тебя в качестве обязательного аксессуара лабрадором?

Том идет к ней и разглядывает фото.

— Скорее, бешеным псом, — усмехается он загадочно. — Напиши-ка ему и спроси, не знает ли он человека по имени мистер Орандж! Еще один камень преткновения — это вовсе не его внешность. Никакой это не юрист из западного Лондона. Это актер Тим Рот, и живет он в Лос-Анджелесе. Человек, который хочет с тобой встретиться, — мошенник.

Кэти молчит, снова смотрит на фото и говорит:

— У меня свидание с кинозвездой. Я готова переехать в Голливуд, если все сработает.

— А как насчет школы? — задаю я вопрос.

— Мы будем жить в Пало-Альто, я брошу работу и окунусь в изучение того, как вести домашнее хозяйство.

— Но это же кошмар! — не могу я сдержаться. — Особенно если вы решите завести еще одного ребенка.

— Думаю, следует немного вернуться назад, — останавливает нас Том. — Для начала — Тим Рот женат.

— Не позволяйте остановить себя, — вещает Эмма с софы. — Эти мужчины в возрасте сорока с небольшим — как дикие животные, когда сдирают с себя чадру брака. Они хотят наверстать упущенное за десять лет меньше чем за одну неделю.

Том заинтересованно взирает на мою подругу.

— А как насчет этого? — хлопает он по своему животу. Звук получается глухой.

— Есть то, что это компенсирует, — убежденно откликается Эмма с видом знатока. — Как правило, в этом возрасте вы на пике своей карьеры, а деньги и власть — очень мощные афродизиаки. Кроме того, эмоционально вы более понятны, чем двадцатилетние мужчины. И вдобавок, едва вы открываете заново свой старый сексуальный механизм, лишний вес просто слетает.

— В таком случае на всех эти смазливеньких молодых одиноких женщин в моем офисе я буду смотреть совсем в другом свете! — хмыкает Том.

— Какие такие смазливенькие молодые одинокие женщины? — вскидываюсь я.

— Ты их знаешь, — отмахивается он. — Но они тебе не соперницы по соблазнительности, непредсказуемости и всестороннему обаянию. — Он подходит и обнимает меня за талию. — И в особенности по части округлостей.

— Если он дает в Интернет объявление, то тем самым предлагает себя… — вслух размышляет Кэти.

— Но Тиму Роту нет необходимости искать знакомства через Интернет! Женщины и так на него вешаются! — Том теряет терпение — хотя я, пожалуй, единственная из всех, кто улавливает еле заметное изменение его тона.

— Но это все равно, что сказать, будто Хью Грант не должен был платить за оральный секс на бульваре Сан-сет, — упорствует Кэти.

— Послушай, возможно, этот тип действительно юрист с западной окраины Лондона, но только выглядит он не так. В лучшем случае ты назначишь свидание обманщику футов пяти ростом, — ухмыляется Том. — В худшем… ну, в общем, ты непременно должна взять кого-нибудь на всякий пожарный случай, это может оказаться небезопасным. Если хочешь, я могу составить тебе компанию.

Кэти пожимает плечами:

— Возвращайся к своей чертежной доске! — Ее тон не оставляет сомнений. Тема закрыта. Тим Рот уменьшается с каждым нажатием клавиши, пока не становится одним из множества лиц.

— А вот еще один! — Я указываю на другую «почтовую марку» в левом верхнем углу. — Щелкни-ка!

Кэти увеличивает изображение, и с большой долей уверенности можно сказать, что это еще один проныра, выдающий себя за Тима Рота, и хотя здесь использована более поздняя фотография, даже я узнаю его в роли гангстера из фильма «Криминальное чтиво». На этот раз он представился инженером-строителем, обосновавшимся на севере Англии. Потом Эмма находит Дэвида Кэмерона.

— Как можно быть таким глупцом и думать, что женщины не узнают в нем лидера партии тори? — негодует Том. — Кроме того, не могу взять в толк, почему женщины находят его привлекательным!

Молчание.

— Что, и вам всем нравится Дэвид Кэмерон? — скептически наступает Том. — Тогда я совершенно не понимаю женщин! Думаю, тебе следует потребовать возмещения расходов, Кэти. Или несколько бесплатных знакомств. Или, по крайней мере, пару знакомств по сниженным ценам, если это возможно. Не верится, чтобы какой-то мужчина отправился в такую даль ради знакомства. Что у них за проблемы?

— Все очень просто. Моему последнему знакомому удалось таким образом переспать с пятью разными женщинами, — объясняет Кэти. — Что ты думаешь, Люси?

— Думаю, тебе следует сначала изучить мужчин в офисе Тома. И по возможности избегать женатых. Но им бывает трудно сказать о своем семейном положении, а нам — устоять, даже если они и скажут.

— Тогда идем со мной, Люси, и я воспользуюсь твоим радаром, чтобы отделить зерна от плевел, — говорит она.

— Я задолжал ей пару вечеров бэбиситтинга, так что и в самом деле бери ее с собой! — соглашается Том.

— Разве он не прелесть? — восклицают хором мои родруги. — Какой у тебя замечательный муж!

Я умалчиваю о том факте, что мужчины редко возмещают долги по присмотру за детьми и что большую часть обозримого будущего мой супруг будет раскатывать в Италию и обратно с миланским проектом на буксире. Том падок на лесть. Фактически, думаю я, он соответствует их ожиданиям. В этой домашней игре по набиранию очков нет уровней сложности. Женщины всегда начинают у подножия, чтобы затем забраться выше и в дальнейшем упасть. Мужчина, меняющий подгузник, быстро вырывается вперед, в то время как женщина, решающая ту же самую головоломку за вдвое меньшее время и использующая всего три экономичных движения и четверть всех использованных мужчиной салфеток для вытирания, всего лишь демонстрирует прогресс. А как вам феномен прославления мужчин, готовящих угощение для приватных обедов, когда гости соперничают друг с другом, изыскивая эпитеты, которые отражали бы степень гостеприимства и изобретательности повара? А тот всего лишь одолел пару рецептов из «Ривер-кафе» десять лет назад и бесстыдно пускает их в оборот, когда есть шанс сорвать аплодисменты, в то время как регулярное приготовление еды для детей считает ниже своего достоинства. Записывают ли матери в свой актив скромные спагетти болоньезе, еще более обыденный печеный картофель— нечто само собой разумеющееся, они ежедневно подают к столу дважды вдень? Из холодильника на стол эти блюда сами собой не шлепаются. И бесконечность этого процесса неотвратима, как работа муравьев-листорезов, приносящих кусочки к своему гнезду, изо дня в день исполняющих генетически предписанную им программу без какой-либо суеты и помпы.

Я смотрю на Тома, перебрасывающегося репликами с моими подругами, и стараюсь увидеть его их глазами: уверенный в себе, непринужденно держащийся мужчина, принимающий участие в обсуждении интимной жизни дам и ненавязчиво, без какого-либо диктата, высказывающий свою точку зрения. Мужчина, который любит ходить с друзьями на футбол раз в неделю и умеющий получать удовольствие от хет-трика и радоваться этому, по меньшей мере, пару месяцев. Мужчина, который ходит в паб, чтобы выпить немного пива, и действительно пьет только его. Отраженное таким образом через восприятие моих подруг ощущение, что я владею сокровищем, возвращается ко мне, и я знаю, что должна считать себя счастливицей. Однако никто не может разобраться в семейных отношениях лучше тех двоих, кто в них участвует, но даже и тогда неимоверно трудно все разглядеть и учесть. О, сколько их, этих разных углов и точек зрения! Например, кто знает о том, что хорошее вечернее настроение, после того как трое обормотов благополучно утисканы спать, пропитано усталостью, от которой ноют все кости? И удачный ли это момент, чтобы признаться, что ты сегодня в очередной раз потеряла ключи от дома? Будет ли благословенная тишина такой же компенсацией за девятичасовое дневное напряжение, как поход в бар на ночь глядя?

Я размышляю над немыслимыми метаморфозами отношений, в результате которых то, что ранее казалось приятным, приобретает оттенок нежелательности или — через какое-то время — скуки. К примеру, раньше мне нравилось наблюдать, как Том скручивает сигареты. Он мог делать это одной рукой — ловко расправлял своими длинными пальцами табак в сигаретной бумаге, искусно растирал кусочки травы в однородную смесь и затем с улыбкой вручал мне сигарету. Потом, едва ему стукнуло тридцать, он вдруг бросил курить, ударился в ипохондрию и начал ругать меня за мою неспособность избавиться от этой гадкой привычки. Затем настал момент, когда Том осознал, что я далеко не такой хороший слушатель, каким была в его глазах, когда выслушивала его бесконечные жалобы: в действительности я просто молчаливо пребывала в собственном мире. Ни один из нас не был в реальности тем, кем казался другому.

— Люси, Люси, прекрати, ты только увеличиваешь дыру! — прерывает Том поток моих мыслей. Оказывается, я упоенно ковыряю прореху в обивке дивана. Но Том опоздал со своим предостережением: спрятанные там Сэмом монеты с шумом сыплются на пол. Я нашла клад!

Эмма громко зевает:

— Как же я устала!

— Проблемы на работе? — подхватывает Том, надеясь вернуться в безопасное русло и перебарывая желание сказать ей, чтобы она немедленно сбросила свои туфли с каблуком-рюмочкой, раз уж влезла на софу с ногами. Если он может быть таким сдержанным по отношению к ней, то почему, интересно, не способен со мной?

— Работа здесь ни при чем… Я почти полночи занималась сексом по телефону. — Она томно прикрывает глаза.

— Не могу представить, чтобы кто-то, имея жену и четверых детей, еще находил время для секса по телефону, — говорю я.

— Он делает это, лишь когда куда-то уезжает или работает допоздна, что чаще всего, — вздыхает она.

— И как же ты занимаешься сексом по телефону? Кладешь трубку на вибратор? — фыркаю я. Мое издевательство прерывается звонком ее телефона.

— Ненасытный! — улыбается Эмма. — Не буду я отвечать! Бойфренды удивительно требовательны! — Она открывает окошко текстовых сообщений и бросает мне телефон.

— He знаю, можешь ли ты называть его бойфрендом, если он женат, — замечаю я, ловя трубку.

Она игнорирует мое замечание.

— Можно мне взглянуть на детей, Люси? — поднимается она с софы.

— Конечно, — киваю я.

Я знаю лучше, чем кто бы то ни было, восстановительную силу такого времяпрепровождения.

Она исчезает наверху, а я размышляю над техническим прогрессом. В те времена, когда Том и я начали встречаться, ожидание телефонного звонка, бывало, требовало сильнейшего нервного напряжения. А теперь — пожалуйста: беспроводные устройства «Блэкберри», мобильные телефоны, спутниковая радионавигация. Впервые после Норфолка почувствовав облегчение оттого, что я замужем, я читаю сообщение: «Хочу тебя в моем офисе, на моем столе, когда к нам должна войти секретарша в очень короткой юбке…» Я чуть не роняю телефон.

— А была хоть какая-то прелюдия? — изумляюсь я.

Кэти идет ко мне, чтобы посмотреть, что я там такое прочитала.

— Надеюсь, он убирает фотографию своей любимой семьи в ящик стола, прежде чем начинает заниматься всем этим? — задаю я риторический вопрос.

Том вдруг объявляет, что решил сходить в паб, посмотреть футбол.

— Больше я не вынесу, — шепчет он мне в ухо, когда я выхожу закрыть за ним дверь.

Я автоматически поднимаю телефон и неожиданно для себя начинаю сочинять ответное сообщение. «Насколько короткой?» — пишу я, и прежде чем понимаю, что делаю, какой-то первобытный инстинкт побуждает меня отправить его.

— Отлично, Люси! — заглядывает через плечо Кэти. — С каких это пор ты научилась отправлять сообщения?

Телефон пищит.

«Настолько короткой, что можно потискать твою попку», — читаю я.

Это выше моего понимания!

— Почему он не пользуется сокращениями? — деловито сетует Кэти. — Неудивительно, что они всю ночь бодрствовали. Пройдет сто лет, пока они кончат!

Когда-то мужчины средних лет «пижонили» одеждой, называя брюки «слаксами», а женщин до шестидесяти — «девочками»; теперь все, что требуется, — это написать текстовое сообщение без сокращений.

— Ты тоже занимаешься этим эс-эм-эс-сексом? — спрашиваю я Кэти таким тоном, словно интересуюсь, действительно ли пакетики с лавандой гарантируют приятный запах в гардеробе, в то время как сама составляю ответное сообщение.

— Разумеется, — отвечает она. — Хотя вообще-то я предпочитаю реальные отношения.

«А не хочешь, чтобы вошла твоя сексуальная жена, а не секретарша?» — гласит сообщение, которое я отсылаю на сей раз.

— Люси, это гадко! — говорит Кэти как раз в тот момент, когда Эмма входит в комнату. Ее телефон снова пищит, и Эмма подходит ко мне, чтобы забрать его.

«Не вмешивай сюда мою жену»!

— Люси, что здесь происходит? — Эмма просматривает все этапы нашего виртуального диалога. Она лихорадочно набирает новое сообщение, но ответа не получает.

— Не могу поверить, что это сделала ты, — бросает она на меня укоризненный взгляд. — У него и так жена не выходит из головы.

— Замечательно! — говорю я. — Так и должно быть. Почему он не должен чувствовать вины за отношения с тобой?

— Ну, может же он просто расслабиться? Со мной. Дом не назовешь безмятежным убежищем — там все требуют внимания: дети, жена… Она, например, терзает его необходимостью проведения отпуска на Карибах и предоставляет счета от «Джозефа». Ее месячный бюджет больше, чем моя месячная зарплата!

— Но это естественно, что в доме напряженно! Ведь у него четверо детей! Конечно, они хотят его внимания! Они же так мало его видят! Если он не на работе, то с тобой. Дом никогда не является убежищем, если у тебя есть дети. И естественно, жена хочет иметь некоторую компенсацию, это касается и банкиров, она подняла четверых детей и теперь — время платить. В любом случае тебе следовало бы избавиться от убеждения, будто ты средство ароматерапии для снятия стресса у мужчины после напряженной работы. Ты могла бы завести себе любого, кого захочешь; у тебя на работе доступных мужчин должно быть в избытке. Думаю, тебя влечет ореол таинственности.

— Люси, я очень серьезно отношусь к этому человеку. И хочу завести с ним семью.

— Как ты себе это представляешь? — скептически спрашиваю я.

— Ну… мыть посуду в желтых резиновых перчатках, в то время как он ее вытирает, готовить блюда по рецептам Найджелы Лоусон, гладить по утрам его рубашки…

— Ты занимаешься самообманом. Он женат, и у них четверо детей. Ты для него всего лишь развлечение.

— Тогда зачем же он снял для нас квартиру в Клеркенвелле сроком на шесть месяцев?

Кэти и я замолкаем, поскольку беседа зашла совсем не туда, куда мы хотели, и Эмма снова удовлетворенно ложится на софу с видом фокусника, не разучившегося «вытаскивать из шляпы кроликов».

Потом я говорю:

— Это, вероятно, рядом с его офисом? Я не представляю себе, зачем ему понадобилось снимать квартиру в Клеркенвелле, если у тебя уже есть собственное жилье!

— Может быть, у него старомодные представления о том, как заводить любовницу? — высказывает предположение Кэти.

— Мы вместе уже почти год, — отвечает Эмма. — Он опасается приезжать в Ноттинг-Хилл, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из своих знакомых, вот я и решила переехать, а свою квартиру сдать в аренду. Он собирается оплачивать новую квартиру, и мы уже вместе купили кровать.

По некоторым причинам последняя деталь производит на меня самое сильное впечатление. Совместная покупка кровати — это больше чем простая деловая операция. Это один из тех провокационных моментов, которые неизбежно настигают тебя, даже если ты их ожидаешь. Ширина кровати — всегда яблоко раздора — обычно изобличает некоторую степень вероятности, планирует ли данная пара заводить детей, собак, любящих спать на кроватях, или, еще более радикальное предположение, секс с третьими лицами. Цена определяет степень обязательств. Чем более дорогая покупается кровать, тем дольше гарантия отношений.

— Сколько она стоит? — спрашиваю я.

— Аренда? — уточняет Эмма.

— Кровать!

— Девять тысяч пружин, двадцать пять лет гарантии, суперкоролевская, с четырьмя резными фигурками, три из них на фронтальной стороне.

И тут я понимаю: он не на шутку влюблен.

— Однако существовал риск, что кто-нибудь мог узнать вас в магазине кроватей! А я-то считала, что банкиры всегда очень неохотно идут на риск! — Я представляю себе их, подпрыгивающих на матрасах в кроватном отделе магазина «Джон Денис».

— Он заказал ее по телефону…

О, теперь я знаю: он купил точно такую же кровать, какая стоит у них с женой дома. Держу пари, что они жили и Клеркенвелле, до того как переехали в западную часть Лондона.

— Послушайте, я очень хочу вас всех с ним познакомить, тогда вы поймете, какой он прекрасный человек. Сейчас он как в ловушке: его брак закончился задолго до того, как он встретил меня. Это только формальность. Они занимаются сексом всего два раза в месяц.

— Два раза в месяц? — переспрашиваю я с набитым чипсами ртом. — Не так уж плохо, если учесть четверых детей и хорошую работу.

— Но это все казенное и ничего не значит. Она вдруг может вспомнить, что забыла что-то там сказать домработнице, прямо посреди акта, или остановиться, чтобы записать «Забронировать билеты на клоуна Коко», или что-то в этом роде.

Готова признать, я тоже делала нечто похожее, однако кое о чем лучше умолчать, даже с ближайшими подругами.

— Так или иначе, Люси, я думаю, что ты немного лицемеришь, принимая во внимание твое признание, которое ты сделала в прошлый раз, когда мы встречались.

— Это совершенно другое! — протестую я, излишне резко опуская свой стакан на стол возле нее. — Я устроила представление для галерки, пытаясь наскоро сляпать что-то провоцирующее, чтобы не отставать от вас! Понимаете?

Они ошеломленно смотрят на меня.

— Мы стали друзьями, — настойчиво повторяю я.

— Тогда, в интересах дружбы, расскажи-ка нам, как выглядит этот Сексапильный Домашний Папа! — просит Кэти.

Эмма вяло перемещается в сидячее положение и откидывается на подушки — в ожидании, и я решаю, что, учитывая ее усилия, она заслуживает кое-чего несколько более значительного, чем те крохи сведений, на которые я пока отважилась.

— Ну, хорошо; он не из тех надутых, самодовольных типов, чье чувство собственного достоинства определяется их ежегодными премиями, он не плешив, и в его одежде нет намека на «Кру», — начинаю объяснять я.

— Не говори нам о том, чего у него нет, скажи лучше, что есть, — наставляет меня Эмма.

— Довольно высокий, темноволосый, несомненно, задумчивый, пока не заговорит, ибо потом это впечатление разрушается, особенно когда он произнесет что-то вроде: «Черный зерновой хлеб, бесспорно, предпочтительнее для детских завтраков, вы так не думаете?» — даже при богатом воображении трудно истолковать это неправильно.

Они сидят не шелохнувшись.

— А больше ты с ним ни о чем не говорила? — переходит в наступление Кэти.

— Он считает, что я должна выставить свою кандидатуру на выборах в качестве представителя от родительского комитета класса, и говорит, что поможет мне, — отвечаю я.

— Не думаю, что тебе это что-то даст… — говорит Кэти, — хотя… у вас появятся поводы для встреч вдвоем!

— В первый день учебного года он предложил мне пойти выпить с ним кофе.

Эмма делает попытку выпрямиться на краю дивана.

— Сам?

Я утвердительно киваю, получая удовольствие, видя на их лицах восхищенное выражение.

— Ты нам об этом не говорила! — замечает она.

— Потому что до этого не дошло, — загадочно отвечаю я.

— Ты хочешь сказать, что отказалась? — спрашивает Кэти.

— Нет, все гораздо сложнее!

— Господи, Люси, не понимаю, как ты можешь оставаться такой спокойной? — Эмма прикрывает рот рукой.

— Что произошло? Пожалуйста, во всех деталях, — просит Кэти.

— Он заметил, что я в пижаме, и взял назад свое приглашение, правда, не окончательно, временно, но пока больше никуда меня не звал.

— Люси, что за чушь! — хохочет Кэти. — Что еще за пижама? Тебе что, восьмой десяток, или у тебя вдруг захлопнулась дверь?

— Он не должен был смотреть в чем я! Какая разница? Отчаянные времена допускают отчаянные меры. Вы не представляете, что это значит — утром приходить в школу вовремя, причем каждый день, месяцами! Вы когда-нибудь пробовали одеть трехлетнего строптивца? Это все равно, что играть в футбол с медузой. Я бы скорее предпочла быть изжаренной Джоном Хамфрисом, или вынужденно носить бикини на приеме в доме Сейнсбери, или иметь дело с Дэвидом Бланкетом, или…

Эмма, выдержав паузу, предлагает:

— А не подумать ли тебе о том, чтобы укладывать Фреда спать уже одетым?

Я улыбаюсь. Мне вспомнился один вечер десять лет назад, когда я как-то пришла домой с работы поздно и нашла Тома в постели полностью одетым. Застигнутый в фазе глубокого сна, он лежит на спине, в белой рубашке, пуговицы на его джинсах расстегнуты. Я провожу рукой от его шеи вниз, к области ниже пупка, все еще сохраняющей летний загар. Затем скольжу еще ниже, в джинсы. В те дни нам не надо было специально поддерживать огонь страсти, достаточно было одного томного взгляда или прикосновения. Даже во сне его дыхание изменилось. Я ломала голову: он просто заснул в одежде или нарочно так лег, чтобы успеть на ранний поезд в Эдинбург — следующим утром он ехал на объект.

Потом я увидела записку на подушке со своей стороны кровати. Она гласила, что он нашел мою кредитную карточку. В холодильнике. Это был тот период наших отношений, когда царила приятная гармония между моими потерями и его изысканиями, и гармония эта была свидетельством нашей глубинной совместимости.

Однако я помнила, что тщательно обыскивала холодильник в поисках своей кредитки, до того как утром уйти на работу, и ее там не обнаружила. Я тотчас же задалась вопросом: а не прячет ли он все специально, чтобы потом порадовать меня находками? Я пошла на кухню, чтобы попробовать это выяснить. Холодильник был несколько опустошен, но зато на нижней полке появился роскошный шоколадный торт. Он выглядел почти как домашний. Я достала его и включила свет. В самой его середине лежало серебряное колечко с четырьмя крохотными камушками разного цвета. Послание из глазури возвещало: «Разбуди меня, если твой ответ „Да“». Я слизнула с кольца шоколад и надела его на палец. Оно подошло идеально.

Том стоял в дверях кухни, наблюдая за моим лицом.

— Потребовалась изрядная выдержка, чтобы устоять перед тобой сейчас наверху, — с улыбкой произнес он.

— Ну, вы подумайте, она снова в мечтах! — восклицает Кэти, толкая локтем Эмму. — О чем ты думаешь, Люси? О своем Прирученном Неотразимце?

— О нет, я вспомнила, как Том сделал мне предложение!

— Это хорошо, — говорит Кэти. — Как раз на днях я читала, что границы, определяющие неверность, стали гораздо более размытыми. Даже дружеский флирт с другим мужчиной является, по сути, изменой. В любом случае вы с Томом — самая надежная пара, которую я знаю, у вас самый уютный семейный очаг. Так хорошо мне бывает только у родителей. Здесь не может быть что-то не так, иначе я бы это заметила. Что мы будем делать, если вы разойдетесь или ваши отношения дадут трещину?

«А я сама разве так не думала?» — проносится у меня в голове.

— Ну, в нашем случае нет ничего переходящего границу дознания, — говорю я надменно. — Это просто каприз, посетивший мою голову. Приятное развлечение. Он однозначно обожает свою жену, так или иначе.

— Почему ты так уверена? — спрашивает Эмма.

— Потому что он рассказал ей и про пижаму, и про панталоны.

— Какие еще панталоны?

Тут я излагаю им сокращенную версию событий, и они смеются — так долго, что исчезает всякая неловкость.

— Вероятно, вы закончите тем, что действительно станете хорошими друзьями, — подводит итог Кэти.

Трезвон моего мобильного телефона прерывает ее. Я подозрительно скашиваю на него глаза: получение текстового сообщения для меня все еще непривычно. Однако прежде чем я успеваю открыть его, Кэти хватает телефон и читает. Сообщение от Прирученного Неотразимца! Должно быть, он взял мой номер телефона из списка класса. «Выборы в родительский комитет в следующий понедельник вечером», — гласит текст. Кэти, держа передо мной телефон так, чтобы я могла прочесть написанное, начинает быстро нажимать на клавиши и, прежде чем я успеваю запротестовать, отсылает три слова: «А потом что?» Через пару минут телефон снова тренькает. На этот раз я хватаю его сама. «Как насчет того, чтобы выпить по стаканчику?» Я выключаю телефон — в благоговейном ужасе.

— Кэти, что ты натворила? — произносит Эмма.

Глава 6

Ничего нельзя предсказать наверняка, кроме смерти и налогов

Мы собираемся пообедать в Ислингтоне вместе с Кэти и одним из работающих вместе с Томом архитекторов. Пообещав Кэти неделю назад познакомить ее с кем-нибудь, Том выбрал подходящего одинокого сослуживца и договорился встретиться со всеми нами без каких-либо предварительных объяснений.

В доме необычно для этого времени суток тихо. Няня пришла сегодня довольно рано и предложила уложить детей спать; я лежу в нашей комнате и с удивлением наблюдаю, как Том упаковывает свой чемодан, хотя до отъезда в Милан еще целых три дня.

Он тщательно перебирает тру